Непонимающе смотрел на бледное заплаканное лицо сестры, шепнул:
— Разве рана... не смертельная?
— Нет-нет, — сказала она торопливо, — ты выздоровеешь!
— Гульча, я знаю раны... Я был лекарем...
— Это тоже лекарь, — сказала она быстро. — У дикарей бывают великие лекари!
— Этот лекарь лечит... от жизни. Многих вылечил!.. Меня насквозь... сквозь щит и панцирь...
— Забудь, не думай! У тебя жар.
— Гульча, он опаснее, чем мы думали.
Она прошептала, косясь по сторонам:
— Понимаю. Воин прост как лошадь, на которой сидит.
— Она должна быть только у нас, — ответил он, помолчав. — Иначе в мире будет вечный хаос, вечный спор, вечная резня. Если мир один, то и разум должен быть один. Наш, конечно. И тогда во всем мире будут мир и покой.
— Тебе очень больно?
— Варвар подобрал травы умело, они притупили боль. Гульча, я могу не выжить. Давай на этот случай придумаем план. Ты ведь останешься одна из нашего племени среди этого моря варварских племен.
Она наклонилась, его губы едва шевелились. Он шептал, останавливался, впадая в забытье. Очнувшись, повторял, заставлял повторять ее, заучивать она должна не только для того, чтобы выжить, ведь маленький и юный пастушок однажды победил старого свирепого великана Голиафа, пришедшего с севера, из этих мест.
Олег появился, когда солнце опускалось за деревья. Осмотрел раненого, велел класть на лоб влажную тряпку, напоил горьким отваром, сменил повязку с травой на ране — старая уже отдала целебную силу.
— Я сделаю все, чтобы мой брат жил...
Глаза ее были опущены в землю, щеки залило горячей краской. Олег кивнул, голос был ровный, словно сани скользили по замерзшей реке:
— Хорошая девка. Молодец.
Он ушел не обернувшись, а Морш прошептал:
— Он чует, что я могу в какой-то мере сдерживать боль... Ты не отходи от меня далеко.
Всю ночь на вершине холма стучали топоры.
Ограду поставили под утро, наконец-то на новенькие свежие колья насадили головы обринов — но множество кольев оставались свободными.