…
Фёдор оглянулся на вход в палату, и улыбка ещё боле озарила его уста.
Юноша на сим пиру вновь вырядился в девичье."
"- И впрямь явился? – сам себе молвил Басманов, переводя дыхание, да отводя пряди с белого лица.
Взмахнув рукой, опричник жестом велел стольникам наливать вино пришлому гостю, а сам Фёдор радостно вышел навстречу князю Сицкому.
Тесть со зятем крепко обнялись, и Фёдор провёл Василия к самому государю.
Едва князь поклонился, да вознамерился припасть устами ко царственным перстням, владыка поднялся с трона и крепко обнял князя, аки друга верного-старинного.
Царь малость отстранился, заглядывая в глаза князя. Не глядя владыка принял кубок, который подал ему его любимец краичий, его верный опричник Басманов. В том жесте Фёдор и Иоанн мимолётно коснулись руки друг друга.
- Пей же, княже, за здравие нас и детей наших! – произнёс Иоанн, поднимая поданную чашу.
- За здравие, на многие лета! – провозгласил Сицкий, сомкнув кубок с самим царём.
Все опричники похватали свои чаши со стола, да взмыли вверх. Раздался звон, и вновь и вновь ему вторили лобзанья, возгласы, да порою и смачные удары, не доходившие до злостной драки.
Сицкий быстро сделался свойским за столом – а как ж иначе, ежели сам владыка принял его, точно брата родного?
Застолие разыгрывалось всё боле и боле, и по мере того, как наступала ночь, пир не смолкал, но делался громче, живее.
Сицкий привольно раскинулся, точно будучи в доме родном, средь давнишних друзей. Князь со снисходительною улыбкой внимал какому-то чернобородому опричнику, который поведывал о своём походе на медведя – веришь, нет? – с одним токма обломком от копия, а медведь, гад-то, здоровенный! Ни дать ни взять, чудище! Василий вполуха слушал эти байки, да по пересмешкам прочей братии, усёк для себя, что и они лишь из потехи не прерывают брехуна.
Сицкий порою поглядывал за Фёдором – уж не привык он глядеть на зятька, ряженного в бабье. Иной раз Василий глядел в пёстрой круговерти на Басманова, и не мог признать в нём мужчины. И дело было не токма в летнике, да украшениях. Будто бы с сим облачением, Фёдор самой сущностью своей переменился – всё мелькала лебяжья плавность во каждом взмахе, в каждом обороте.