Под руку подмялись подушки, и пламя глухо тонуло в бархате.
К царскому плечу прильнул Басманов, обнявши царя за руку.
Взгляд владыки неподвижно замер, обратившись на огонь. Ни один из них не ведал, сколько времени они провели в согласном безмолвии. Треск, разнёсшийся из камина, привлёк к себе взгляд ясных голубых глаз, выглядывающий из-под томной тени густых ресниц.
Глубокий вздох осел тёплым дыханием на груди Иоанна.
- Ты видишь, ясно солнце моё, верность мою? – тихо спросил Фёдор, переведя взгляд с пламени на царский лик.
Царь медлил с ответом. Фёдор вложил свою руку в ладонь Иоанна, переплёл пальцы. Нежное прикосновение возвращала Иоанна из призрачного полусна, навеянного огненною пляской."
"- Видишь ли, что весь я в безмерной и благой власти твоей? – вновь раздался бархатный шёпот Фёдора.
Грудь Иоанна поднялась от глубокого вздоха.
- Чего же нынче просишь? – вздохнул владыка, поглаживая любовника по плечу. – Валяй.
- Коли есть на то милость твоя, дай мне летом отпуску, повидаться с женой да чадом.
- Да на кой чёрт тебе то сдалось? – вопрошал царь, малость шевельнув плечом. – Поди ещё, родит больного аль уродца, али вовсе нежить. Аль сама Варенька кровью истечёт – там уж и себя, и ребёнка сгубит.
Фёдор сглотнул, хмуро сведя соболиные брови. Царская речь едким ядом хлестнуло его душу. Басманов поджал губы, да мотнул головой.
- Полно, Федь. – просто произнёс Иоанн, глядя в глаза юноши. – Будто впервой узнал, как оно быть может.
- Отчего ты так говоришь? – сглотнув ком в горле, вопрошал младой опричник.
Его тревоги, прозвучавшие из уст великого царя, обрели новую силу, будто бы в полную мощь расправили чёрны крылья.
- А отчего Господь порядок такой завёл? – царь ответил вопросом, и в голосе его воротилась мертвенная холодная жестокость.
Эти слова в миг переломили что-то, и Басманов слышал эту перемену, этот едва заметный, но разрушительный надрыв в самой душе Иоанна.
Фёдор неволею поджал губы, припоминая рассказы о царевичах, погибших в младенчестве. Слушая рассказы о чужом горе сердобольная душа проникается состраданием, но сейчас юноша сам пребывал в тревоге за собственное нерождённое чадо.
Радость, безмерная радость, и восторг, и гордость – всё это никуда не ушло, не покинуло Фёдора, но тени становились всё длиннее, и страх проникал острыми клиньями в его разум и сердце.