"
"Но даже мама с ее искусными руками безумно долго промывает раны, обрабатывает края уцелевших лоскутов кожи, накладывает целебную мазь и легкую повязку. Теперь, когда крови нет, я могу четко видеть каждый рубец от удара; от этого зрелища начинает мучительно подергиваться щека. Мысленно умножаю свои страдания в два, три, сорок раз… Остается надеяться, что Гейл как можно дольше пролежит без сознания. Но, конечно, чуда не происходит. Едва наложена последняя повязка, как с его губ срывается стон.
Раз уж Гейл понемногу приходит в себя, ему предлагают выпить травяного настоя.
– Этого мало, – возражаю я.
Мама и Прим поворачиваются в недоумении.
– Этого мало. Я представляю себе, что он чувствует. А ваши травки хороши от мигреней.
– Добавим успокоительного сиропа. Настойка скорее от воспаления, Китнисс… – ровным голосом начинает мама.
– Дай же ты ему нормальное лекарство! – воплю я. – Дай! Кто ты такая, чтобы решать, вытерпит он или нет!
Гейл шевелит рукой, словно пытается до меня дотянуться.
– Уведите ее, – велит мама.
В ответ я ору на нее непристойными словами. Хеймитч и Пит буквально выносят меня из комнаты и силой удерживают на постели в одной из спален, покуда я не сдаюсь.
Из заплывшего глаза даже слезы текут с трудом. Сквозь судорожные всхлипы я слышу, как Пит полушепотом рассказывает о президенте Сноу, о восстании в Дистрикте номер восемь.
– Она предлагает бежать.
Если у ментора есть какие-то соображения на этот счет, он оставляет их при себе.
Некоторое время спустя приходит мама и обрабатывает мое лицо. Потом берет меня за руку и нежно поглаживает, слушая рассказ Хеймитча о том, что произошло с Гейлом.
– Значит, опять началось? – говорит она. – Как раньше?
– Похоже, – кивает ментор.