Из темноты ночи до меня доносилась протяжная, меланхоличная песнь, словно несчастный стон разрывающая ночную тишину.
Это был старик Хендерсон. Он, как и я, пришел сюда полюбоваться морем и ночным небом. Видимо, старик не бросил музыку — даже без своих ловких рук он продолжал петь, пусть и без своей прекрасной плачущей тагельхарпы.
И в песне его звучала горечь и обида, не находящая ни выхода, ни хоть какого-нибудь ответа. Лишь печаль, переполняющая сердце человека, у которого отняли все, чем он жил.
Я тихо подошла к нему и присела неподалеку, стараясь не нарушить его покой. Музыка для него была сродни медитации — я не раз замечала, как в песнях он забывал свою печаль, забывал о прошлом, которое терзало его. И сейчас в его прошлом лишь прибавилось печали, отчего еще больнее было слышать, как он поет.
Я взглянула на его руки. Пальцы теперь превратились в кривые, крючковатые отростки и заметно подрагивали. Хьялдур пытался спасти их, накладывал шину на каждый отдельный палец, но разве можно что-то сделать с такими ужасными травмами, когда за окном воют волки, а в темные ночи из домов пропадают младенцы?
Когда скальд начал очередной куплет, я подала голос, запевая вместе с ним.
Так мы и сидели с ним вдвоем под ярким месяцем, думая каждый о чем-то своем и изливая свою горечь в песне.
Вот только виновата во всем была я и только я.
— Здравствуй, Майя, — наконец песня закончилась и скальд, шмыгая носом, обратился ко мне.
— И тебе, Хендерсон.
— Поздравляю… Получить капюшон друида в таком возрасте очень нелегко.
— Капюшон? А… — я невольно слабо улыбнулась. — Спасибо.
— Ты первый друид бога-ворона, которого я вижу за много-много лет.
— Ты видел и других? — удивилась я.
"— Ну… — вздохнул Хендерсон. — Друиды ведь не поклоняются одному лишь духу. Бог — собирательное. Множество духов оленя, вместе они олений бог… Духи волка, быка, медведя… А вот дух ворона всего один.
— Ун, — кивнула я.
— Верно. И люди не любят Уна, а зря.
— Ты что-то о нем знаешь? — оживилась я и подползла поближе, усаживаясь напротив скальда. — Расскажи, Хендерсон!
— Ну будет тебе, будет, — вздохнул он.