Реальное же положение вещей тако…
— Достаточно! Если мы сейчас ни с кем не воюем, откуда у нас военнопленные?
Куропаткин опять задумывается. Пауза затягивается. Придется ему помочь…
— Алексей Николаевич, а как называются люди, с оружием в руках борющиеся против существующего порядка? Например, не признающие законов Российской империи?
Это ему понятно. Он светлеет лицом:
— Бандиты, ваше величество!
— Как должно поступать с бандитами в условиях введенного военного положения?
— Казнить на месте, ваше величество!
Ну вот, а теперь самое главное:
— Раз так, Алексей Николаевич, то будьте любезны, помогите казака…
Ах, черт! Перебивая меня на полуслове, гремит пулеметная очередь.
Все время разговора мои уши терзает назойливый звук. Я оглядываюсь… Млять! Беспокойный Димкин «братец» вовсю стрекочет своей камерой. Так, я не понял: он что, всю эту сцену расправы с захваченными британцами заснял?!
— Господин Рукавишников!
Он опускает камеру и подбегает ко мне:
— Ваше величество, ваше величество! Какие кадры! Это же первая в истории батальная лента! Ах, вы не понимаете…
В его глазах сияет чистый, ничем не замутненный восторг.
— Дайте сюда вашу камеру!
Он чувствует какой-то подвох и вцепляется в аппарат, как мать в младенца:
— Зачем, ваше величество?.
— Пленку засветить.
— Как?! — Рукавишников бледнеет, губы начинают мелко дрожать. — Зачем?!"
"— Послушайте, ну вы хоть понимаете, что именно вы засняли? Ведь это же… — вот, блин! Куропаткин рядом! И весь превратился в слух… — В общем, так. Военную кинохронику — мне на проверку! Я буду вашим цензором!
Непутевый Рукавишников приятно пунцовеет от такого сравнения. А что: Пушкин — «солнце русской поэзии», а этот, может, станет «солнцем русского кинематографа»? Свободное дело…
Ладно, теперь с Глазенапом:
— Ротмистр! Организуйте-ка отправку телеграммы в Лондон, господину Альфреду Теннисону.