Положила мою сумку на банкетку в коридоре, а потом сразу же обняла крепко-крепко. Я тоже обняла подругу и чуть всхлипнула, резко почувствовав себя до ужаса несчастной. — Так, погоди плакать. Пошли на кухню, чайку хоть налью.
Я вновь всхлипнула, а потом засмеялась.
— Да я… не собираюсь плакать вообще. Это просто…
— Угу, угу, — кивнула Ксюшка. — Я поняла. Пошли на кухню, говорю. У меня там вафельки вкусные есть.
— Вафельки это хорошо. Вафельки я люблю…
— Я в курсе.
Через десять минут я сидела на Ксюшкиной кухне и взахлёб рассказывала подруге обо всём случившемся.
Я рассказывала о том, как подслушала Сашкины разговоры с Ларисой, и как он отправился на встречу с ней, чтобы прекратить эти отношения. Но надолго ли его хватит?
Рассказывала, как Лебедев заявил, что я — его, и ему плевать на любые мои доводы против этого. Он хотел меня, играл со мной, совершенно не принимая в расчёт того, что любую игрушку можно сломать…
Ксюшка включила маленький ночник, света от которого было очень мало, и так как на часах уже почти пробила полночь, в помещении было темно.
Глаза подруги при таком свете казались совсем тёмными и будто бы колдовскими. И они вновь, как и всегда, видели меня насквозь…
И когда я закончила, Ксюша, помолчав несколько секунд, вдруг спросила:
— Я ведь никогда не рассказывала тебе про своих родителей?
Я слегка удивилась.
— Что?.. Нет вроде. А почему?..
Она усмехнулась.
— Я просто расскажу, Стась. Просто расскажу… а выводы ты сделаешь сама, хорошо?
— Хорошо, — я кивнула.
Но начала Ксюша не сразу. Она какое-то время рассматривала чаинки, оставшиеся на дне её чашки после нашего чаепития, потом косилась в окно.
Начинался дождь, и на улице свистело, выло и всхлипывало. А потом с неба хлынул поток воды, и тогда подруга заговорила.
— Так уж случилось, что человек, которого я называю своим отцом, на самом деле им не был.