Тру переносицу, прикрыв глаза, чтобы только не врезать Максу, не понимая, какого хера на него нашло.
– Убирайся, Макс, пока можешь, – смотрю в его глаза, покрасневшие от напряжения и алкоголя, – или я помогу.
Макс внял моим словам и направился к Олесе, должно быть решив, что нечего добру пропадать.
Поворачиваюсь к своей девушке, уже не зная, моя ли она ещё, чувствуя усталость оттого, что, должно быть, снова придётся искать, бежать, нагонять её.
– Снова исчезнешь? – рассматриваю её, стоящую на морозе, в шапочке с помпоном и терзаемыми ветром рыжими волосами.
Взмахивает ресницами, прожигая пронзительными голубыми глазами, и я замираю, как смертник в ожидании казни. Но она подходит, сама, медленно.
– Клим, – забирается ледяными руками под мою одежду, к обнажённой коже, выбивая воздух из лёгких, и смотрит совсем не кажущимися сейчас невинными глазами, – а теперь представь, что ты такое только что обо мне узнал.
Её руки холодные, но прикосновения к моей коже оставляют ожоги, обращаю лицо к небу и падающему с него снегу, чувствуя жар.
– Убил бы тебя, – отвечаю со всей серьёзностью, возвращая взгляд к её лицу.
Она улыбается, сбивая меня с толку.
– Хорошо, тогда знай, что я поступлю так же, если ты мне когда-нибудь изменишь. Тебя. Её. Их.
– Опасная девочка, – улыбаюсь я, выдыхая напряжение.
– Просто расскажи о себе, чтобы очередной твой «друг» или «брат» не раскрывали мне глаза на тебя, – Алёна произносит это, прижимаясь щекой к моей груди, и я понимаю, что она права, но внутри грызут сомнения, что не примет, оттолкнёт меня моя чистая девочка.
17.
Алёна
Спустя неделю, когда наконец Данилевский вернулся из своей поездки в Москву, он устроил мне прогон по всем элементам, которые я умела исполнять, проверяя остатки моих способностей, изматывая до потери сознания, и только слова моего действующего тренера были способны остановить его.
К вечеру, когда я была готова лечь на мат и вырубиться от усталости, он тоном, не терпящим возражений, велел пройти в тренерскую для разговора тет-а-тет. Таисия Андреевна очень хотела присутствовать при нём, но Данилевский не позволил.