Отец должен увидеть предательство. Отец должен понять, что Вика не та, за кого себя выдаёт. Всё, что говорила тётя, — правда. Аят тихо приоткрыла дверь в комнату отца. Его тело, спокойно вытянутое на кровати, казалось таким большим, таким сильным и незыблемым, но тьма поглощала его так же, как и всё вокруг. В тусклом свете ночника, освещавшего только его лицо, Ахмад выглядел усталым, но властным даже во сне.
Она застыла на пороге, дрожа от волнения. «Ты должна. Он должен увидеть».
Она протянула руку и тихо коснулась его плеча.
— Папа, — прошептала она, её голос дрожал. — Папа, проснись.
Ахмад проснулся мгновенно, как зверь, почуявший опасность. Его глаза, тёмные, блестящие, впились в лицо дочери, пытаясь понять, что её могло разбудить в столь поздний час.
— Аят? Что случилось? — голос его был низким и хриплым, как будто тьма ночи ещё не отпустила его полностью.
Она не ответила. Взгляд её был направлен вниз, куда-то в пол. Она не могла сказать ему правду. Не могла. Вместо этого она тихо развернулась и сделала шаг в сторону двери, приглашая его следовать за ней.
Ахмад, уже встревоженный, поднялся и молча пошёл за ней. Его взгляд стал жёстче, лицо заострилось от напряжения. Он не понимал, что происходит, но сердце подсказывало ему — что-то ужасное.
Они шли через дом, по узким коридорам, и каждый шаг отзывался в тишине, как глухое эхо.
***
Когда я вошла в беседку, что-то сжало мою грудь. Липкое чувство тревоги, будто тени вокруг были живыми. Я сжимала в руке записку всего с тремя словами «Нам нужно поговорить. Это важно. Приходи в беседку. Одна».
Я повернулась и заметила, как из темноты выступила фигура. Амир. Но его глаза... что-то в них было не то. Они смотрели на меня с такой ненавистью, такой яростью, что я невольно сделала шаг назад.
— Ты? — моё сердце замерло, слова с трудом сорвались с губ. — Что ты здесь делаешь, Амир?
Он сделал шаг вперёд, его губы растянулись в усмешке, которая никак не сочеталась с тем, каким я привыкла его видеть. Холодные глаза, не моргая, вонзались в меня, как лезвия ножей.
— Меня зовут Джамаль, — его голос был низким, хриплым, как будто он говорил это вслух впервые за долгие годы.