Наконец она спросила то, что хотела спросить прежде всего:
— А самолет как? — Она боялась услышать ответ. — Цел?
— Цел, не волнуйся. Совсем целый, сидит себе в сугробах.
— Это хорошо... — негромко сказала она и закрыла глаза — устала.
— Ну, я пойду..."
"— Нет, посиди еще... Пожалуйста.
И она взяла его руку своей горячей ладонью в слегка пожала тонкими, немного дрожащими пальцами.
20. ТРИ НОЧНЫХ КОСТРА
Хартман уезжал. Он больше не имел возможности здесь оставаться, да и все, что мог, уже сделал в этом городе.
А старый и хитрый Хорст все-таки надеялся как-то заинтересовать берлинца, хотя бы напоследок найти какой-то ход, может быть. И уж во всяком случае, не раздражать. Он уже выяснил через приятелей в столице Рейха, что этот «Удав» имеет очень хорошую репутацию в главном управлении имперской безопасности, пользуется влиянием и поддержкой. Он понимал, что гость, уехав, свалит все неудачи на него, сумеет это грамотно мотивировать и сейчас надо было хоть как-то смягчить промахи и провалы в работе, дать понять этому влиятельному юнцу, что он, Хорст, еще может ему пригодиться.
Он подкатил к гостинице за час до отъезда берлинского эмиссара, чтобы проводить его. Это был их последний разговор.
— Я очень благодарен вам за помощь, Вальтер. Тот молча кивнул и продолжал пить свой кофе. Хорст тоже слегка отхлебнул поданное ему здесь
впервые угощение в виде маленькой чашечки кофе.
— Если бы не ваш опыт, нам было бы нелегко раскрыть и явки, и этого «Королевича»,— Хорст откровенно льстил,— правда, не удалось его взять живым...
И тут ХарТМан не сдержался. Накопившееся раздражение на этих упорных партизан и подпольщиков, на-свои собственные просчеты, на ленивых и бездарных местных гестаповцев — все это вдруг прорвалось наружу в резком раздраженном тоне:
— Этот идиот, ваш Шнабель, не сумел одного-единст-венного старика арестовать! Это позор! Беспомощность! Бездарность! Нежелание работать!
Хорст никак не ожидал такого выпада, тона, но, повинуясь опыту, привычке, заметил спокойно:
— Но Шнабель отдал жизнь за фюрера!
— Да кому нужна его жизнь! И отдал он ее не за фюрера, а из-за своей глупости и бездарности.
Первая вспышка ярости прошла, пар был выпущен, и Хартман стал немного успокаиваться.