«Вот и пригодились шпоры», — хмыкнул я, запрыгивая на своего аргамака.
Мы понеслись через лагерь. Бивак бурлил, собираясь в поход. В западной его части были построены войска огромный «покоем» (4), наблюдавшие за массовой казнью. Карали трусов, первыми бежавших с поля боя. Их, связанных и дрожащих, по одиночке подталкивали к большой колоде, за которой возвышался невозмутимый огромный слон. Осужденного клали головой на колоду, элефант по команде погонщика-махоута поднимал ногу и опускал ее на череп труса.
— Какое варварство, — ахнул Рерберг, скакавший рядом со мной стремя в стремя.
— Согласен, — кивнул я. — Ужасное зрелище. Но вспомните о «веселом» обычае «ростбифов» запарывать до смерти своих солдат.
— Это вы так об англичанах? Увы, не у них одних: у нас могут прогнать через строй шпицрутенов несколько тысяч раз. До смерти.
— Неправда! — накинулся я на зачатки русского либерализма. — В нашем уставе сказано: наказывать, но не калечить! Избавляйся, Женя, от привычки сравнивать нас с Европой и делать неверные выводы.
Рерберг вскинулся.
— Найдете оправдание тому, чему мы только что были свидетелями?"
"— Нет! Казнь и впрямь омерзительная.
Рерберг покраснел:
— Издеваетесь?
— Ни в коем разе. Скорее учу думать головой, пока она на плечах.
Женя погрузился в свои мысли, но его, как и меня, отвлекли странные крики. Они неслись от опрокинувшейся повозки, запряженной четверкой волов, вокруг которой гарцевал на лошади Перрон и бил плашмя шпагой по плечам и головам сбежавшихся к нему солдат.
«Полковая казна или личные сбережения?» — задался вопросом я, извлекая из седельной кобуры пистолет.
Выстрелил в воздух. Солдаты испугались и начали разбегаться.
— Запорю! — ревел Перрон.