— Сделала бы аборт и никаких хлопот, училась бы дальше спокойно, — заявила мать, — я бы устроила это тебе без всякой огласки.
— Мама, во-первых, это грех великий. И не говори мне ничего про комсомол. Во-вторых, в результате я тоже могу, как и ты оказаться бесплодной и наш род прервётся. А я всё-таки мечтаю о нормальной семье и детях. Может быть, вы с отчимом всё-таки признаете его своим?
— Ты же знаешь, Гельмут хочет от меня сына, родного. Да и я сама тоже хочу от него родить. Кроме того, как ты собираешься скрыть ото всех свою беременность? Всё равно рано или поздно люди узнают, что это твой ребёнок.
— Ну, вы же собираетесь весной уехать в штаты, у отчима контракт заканчивается в феврале. Я должна родить где-то в конце июня. Может отчиму удастся договориться, что он поработает до этого времени без контракта, а когда я рожу, вы уедете и ребёнка с собой увезёте.
— А ты останешься здесь? Одна?
— Я к дедушке в Москву переберусь, поступлю в институт. Надеюсь, что там и мужа себе найду.
— Я может, и согласилась бы на это ради тебя, но Гельмут не даст согласия.
— А может мне вместе с вами уехать?
— Уехать с нами ты, наверное, сможешь, но жить в Америке одной семьёй у нас точно не получится.
Аня сползла с кресла на колени и, умоляюще глядя на мать, взяла её за руки:
— Мама, что мне делать?
— Я тебе уже говорила. Или жени на себе Савельева или делай аборт. У тебя срок небольшой, всё должно получиться без последствий для тебя. И чем раньше ты примешь решение, тем для тебя же будет лучше.
Из прихожей доносится звук открываемой входной двери.
— Папа пришёл, — произносят одновременно мать с дочерью.
* * *В гостях у семьи Ларченко я провёл более трёх часов. Когда меня, наконец, отпустили и я вышел на улицу, было уже темно, горели лишь редкие уличные фонари. Да и то лишь потому, что улица, на которой стоял дом Ларченко была одной из центральных и худо-бедно, но всё же освещалась.
Впрочем, я в освещении не нуждался, меня занимали другие заботы.