Как потом мне сказал доктор, акушерка или повитуха тащила меня из материнской утробы, ухватив за голову щипцами, и видать при этом что-то повредила. Я на самом деле все понимал, только с большим опозданием. Но меня все в селе считали дураком.
— Забавно, — сказал Азаркин, — и что же произошло?
— В грозу в меня ударила молния. Ну, не прямо в меня, конечно, иначе бы от меня одна головёшка осталась. Я стоял в поле под одиноким деревом. Меня от него отбросило метров на пять, а моя душа вышла из тела, и я поднялся на высоту дерева и все отчётливо видел: себя, лежащего внизу под дождём, дерево, загоревшееся от молнии рядом со мной.
Я оглядел своих слушателей. Все слушали меня, приоткрыв рты. Я ведь никому в Москве свою историю не рассказывал, поэтому и Алевтина слушала меня с широко открытыми глазами. Небось думает, что теперь ей понятно, откуда у меня способность из них красавиц лепить.
— Очнулся я в районной больнице в селе Озерки. Голова была ясная, ясная, как никогда в моей прежней жизни. Думается легко, мысли не разбегаются в разные стороны, как раньше. И самое главное, я всю свою предыдущую жизнь вспомнил, начиная с первого дня. И все слова вспомнил, и письменность в том числе, и читать смог. Я же в начальную школу вначале ходил, мать надеялась, что может быть, я в школе поумнею. Потом выяснилось, что я и писать могу.
Я замолчал и допил из стакана, стоящего передо мной остывший чай. Все ошеломлённо молчали.
— А на что ты жил последний год? Тебе родители помогали?
— Нет, — ответил я, — отца я не видел. Когда я родился, его не было. Мать про него никому и ничего не рассказывала. Она потом вышла замуж, у неё сейчас куча детей и своя семья. Мне там места не нашлось.