А вот если возьмешь меня в почетный плен, как равного, как офицера, то докажешь всем, что их ага не боится ни шайтанов, ни их колдовства. Что для него я — лишь ценная добыча.
Я протягивал ему идеальное оправдание и способ укрепить свой авторитет. Он мог и выполнить приказ, и одновременно показать себя мудрым, бесстрашным командиром.
Ага долго молчал, буравя меня взглядом. Взвешивал. На одной чаше весов — священная месть и одобрение фанатичных солдат. На другой — карьера и уважение высшего командования. Желваки заходили на его скулах.
— Хорошо, шайтан. Будет по-твоему, — наконец процедил он. — Почетный плен. Но запомни, гяур. Один неверный шаг или попытка поднять свою игрушку, одна мысль о побеге — и я лично вырву твое сердце и скормлю его псам. Ты понял меня?
Я не ответил. Просто опустил пистолет, принимая его условия. Отступив, он криво, торжествующе усмехнулся.
Двое янычар подошли и грубо схватили меня под руки. Боль пронзила плечо, и я едва не вскрикнул.
Турецкий лагерь, с высоты казавшийся упорядоченной россыпью огней, изнутри оказался растревоженным муравейником, охваченным безумием. Воздух сгустился, пропитавшись запахами гари и паленого мяса. Повсюду валялись перевернутые повозки, изувеченные лошадиные туши, брошенное оружие. Лекари с окровавленными по локоть руками метались между стонущими ранеными, их крики смешивались с треском догорающих шатров, ржанием обезумевших коней и гортанными командами офицеров, тщетно пытавшихся восстановить порядок.
Мое появление вносило в этот хаос странную, жуткую паузу. Завидев меня, солдаты расступались, обрывая разговоры на полуслове. В их взглядах дикая, первобытная ненависть боролась с суеверным ужасом. Для них я был наверное чем-то вроде Азраила, ангелом смерти, что спустился с небес обрушить огненную кару. Кто-то отворачивался, бормоча молитвы, кто-то плевал вслед, а иные просто застывали с открытыми ртами, как перед ожившим чудовищем из страшных сказок.
Ага упивался этим зрелищем. Вместо того чтобы вести меня кратчайшим путем, он устроил целое представление, триумфальное шествие со своим главным трофеем. Он был хозяином положения, и каждый испуганный взгляд, брошенный на меня его солдатами укреплял его в собственном величии.
— Смотри, шайтан, — прорычал он, кивнув в сторону дымящихся руин, где раньше стоял роскошный шатер Великого Визиря. — Это дело твоих рук.