Но потом меня все же что-то подбивает покаяться: — Может, в самом начале… В первые минуты… Потом я полезла в интернет и прочитала там… Я увидела изображения эмбриона, и там было сказано, что в четыре-пять недель у него уже бьется сердце… — больше сказать ничего не могу. Голос срывается, грудь сдавливает, и из глаз выкатываются две крохотные слезинки.
Я даже смахнуть их не могу, потому что Тихомиров меня так и не отпускает. Глубоко дышу, пытаясь взять под контроль свое самообладание. Однако это трудно сделать, когда Тимур продолжает меня допрашивать.
— Почему он родился раньше?
— Не знаю… Все вроде шло нормально. Но под утро двадцать восьмого у меня отошли воды.
— И что потом?
— Мама вызвала скорую и… В двенадцать тридцать я родила Мишу.
— Были какие-то проблемы?
— Ничего значительного, — выдыхаю полуправду.
У меня просто не хватит сейчас сил вдаваться в подробности.
— Ты сказала, что не любила его отца. То есть меня, — вспоминает Тихомиров, делая ожидаемые выводы. Я не пытаюсь его поправить.
Дышать на мгновение прекращаю. Вскидываю к нему взгляд и выпаливаю:
— У тебя нет прав задавать мне такие вопросы!
— Если у кого из нас и есть право злиться, то это у меня, — ощетинивается в ответ Тимур.
— Я такого не говорила… — тихо оправдываюсь, мотая головой.
— Твоя мать и другие люди сказали за тебя, — жестко высекает Тихомиров. — Так всегда и бывает, Полина.
Я вдруг задумываюсь, что он все чаще стал обращаться ко мне по имени. Нет больше дерзкого и ласкового «Птичка». Он словно постоянно пытается меня одернуть или как-то задеть.
— В этом нет моей вины!
— Есть, Полина. Во всем этом только твоя вина.
— Я хотела уберечь Мишу, — выдыхаю в стиле «а что сделал ты?». Рассчитываю на этом остановиться, но не могу.