Да уж, когда такой одаренный товарищ, как Виктор Николаевич, считает тебя глупее себя, это обидно.
Все это каруселью крутилось в ее голове, не давая сосредоточиться на плане допроса. Не хватало еще, чтобы она завалила работу из-за всяких наглых Зейд!
Яна зажмурилась, внушая себе, что каковы бы ни были мотивы уважаемого Виктора Николаевича, он в любом случае не стоит ее внимания, но сеанс аутотренинга быстро был прерван звонком местного телефона. Мурзаева вызывала ее к себе.
Марина Петровна смотрела на Яну сурово, а сидевший тут же Крутецкий – с глубокой отеческой печалью.
– Звонили из архива, – сказал Максим Степанович, – вы интересовались делом Горькова. Не позволите ли спросить, с какой целью?
– Я хотела помочь в научной работе товарищу Зейде, – прошептала Яна, задним умом понимая, как глупо это звучит.
– А вы, простите, ученый? Сотрудник университета или другого научно-образовательного учреждения? Нам что-то неизвестно о характере вашей трудовой деятельности?
– Нет, я просто…
– Яна Михайловна, если вы не в курсе, где и кем вы работаете, и круг ваших обязанностей вам не ясен, то осознайте, пожалуйста, как минимум то, что вы находитесь не в детском саду, а на службе, – произнес Крутецкий с удивительной мягкостью, – и тут оправдания «я просто», «я нечаянно» и «я не хотела» не работают.
– Я думала, что…
Максим Степанович жестом остановил ее:
– Думать, Яна Михайловна, вы можете все, что угодно, но действовать и принимать решения вольны только в рамках своих служебных обязанностей и сопряженных с ними полномочий. Мы вам не враги и не оккупанты, чтобы вы в тылу у нас занимались партизанской деятельностью. Если вашему молодому человеку…
– Он не мой молодой…
– Ваша личная жизнь нас не касается.
– Спасибо…
– Да уж, упорола ты косяк! – фыркнула Марина Петровна.