– Представь, что будет, если каждый следователь начнет друзей водить в архив?
Максим Степанович осторожно кашлянул:
– Думаю, нам не следует сильно ругать Яну Михайловну и тем более делать какие-то выводы. К счастью, опытный архивариус не позволила преступлению свершиться, а наш молодой специалист теперь будет знать, что не надо совать свой очаровательный носик куда не следует. Правда ведь?
Яна энергично кивнула.
– Вот и хорошо. Остался только один неприятный момент. Как я понимаю, вы посетили архив в рабочее время?
– Я отпросилась.
– И какую же причину вы привели?
– Сказала, что иду в архив.
– А уточнили, что по личному вопросу, а не по службе?
Яна покачала головой. Самое обидное, что Крутецкий прав. Абсолютно и во всем. И она обязательно бы подумала об этом, если бы не жег ее стыд перед Зейдой за бестактное замечание про Юрия Ивановича и не хотела бы любой ценой доказать ему, какая она добрая и хорошая. А теперь что возразишь?
Она сглотнула, надеясь, что не расплачется.
– Получается, вы прогуляли?
– Я всего на час раньше ушла…
Крутецкий засмеялся:
– Ах, какая прелесть! Всего на час! А что будет через год работы? Всего на полдня? А через десять лет? Подумаешь, запила на неделю?"
"– Ладно, ладно, ты уж не перегибай, – засмеялась Марина Петровна, – после студенческой вольницы не так просто привыкать к трудовой дисциплине. Молодой и поспать хочется, и погулять хочется, и парню своему показать, какая ты важная птица… Верно, Яна? Не отвечай, знаю, сама такой была.
– Спасибо, Марина Петровна.
– А что в архив-то полезли, кстати? Из-за чего сыр-бор?
– Виктору Николаевичу надо изучить психологические особенности личности Горькова.
Мурзаева вдруг резко отбросила ручку:
– Что ты мне чешешь! Какие там особенности вы хотели увидеть, если он не дожил до судебно-психиатрической экспертизы?
– Я не знаю.
– А может, вы попали под влияние Юрия Ивановича и его белой горячки? – фыркнул Крутецкий.
– Яна Михайловна, у вас куча работы, с которой вы едва справляетесь, – улыбнулась Мурзаева, и Яна поежилась, зная, что начальница переходит на вы и тихую любезную речь только в состоянии страшного гнева.