Из хорошей семьи

– Снайпер, – прокомментировал оперативник, быстро зачерпнул снега из сугроба и залепил снежок в самую середину дерева.

Молча дошли до остановки. Автобуса не было видно даже вдалеке, и, взглянув на толпу людей, с суровыми лицами ожидающих транспорт, Яна с оперативником потихоньку двинулись к метро пешком.

– Хочешь, научу волшебному заклинанию? – спросил Юрий Иванович, взяв ее под руку.

– Какому?

– Волшебному. Повторяй его почаще и превратишься в классного специалиста.

– Ничего не получится.

– Это точно поможет, сто процентов.

Итак, слушай: нас, – тут Юрий Иванович проглотил соленое словцо, – а мы крепчаем.

– И все?

– Да. Так и повторяй, и помни, что никто не рождается готовым корифеем, а докопаться можно и до столба. Что там Мурзаева гонит на тебя – ее дело, а ты просто работай добросовестно, и все.

– Вам легко говорить…

– Теперь легко. И тебе будет легко через десять лет, а пока терпи.

– Спасибо, Юрий Иванович.

– Да не на чем. Ты, кстати, в курсе, что Витьку замели?

Сердце Яны екнуло:

– Как? Куда?

Оперативник засмеялся:

– На губе сидит, и не дают ему больше интересных книжек…

– А что случилось?

Юрий Иванович вздохнул:

– Темная история.

То ли пьяный был, то ли что, но военный патруль скрутил его прямо на Невском.

Яна заставила себя презрительно рассмеяться, только чтобы он не подумал, что она беспокоится за непутевого Зейду:

– Просто сказания о богах и героях!

– Так я о чем! Это каким надо быть смельчаком, чтобы пристать к такому великому воину, как наш дорогой Виктор Николаевич!

– И долго он будет сидеть?"

"– Дали трое суток, но, когда он заступил дежурным по столовой, дембеля там жарили картошку, так что накинули еще неделю.

Да ты не волнуйся, человек сидит в историческом месте, с окнами на Русский музей, газетки читает, сплошная благодать. Весь пропитался, наверное, культурой, как пончик маслом.

– А можно его навестить? – вырвалось у Яны.

Юрий Иванович отмахнулся:

– Какой там, это же гауптвахта! Потерпи, через пару деньков выйдет, смиренный и облагороженный.

По легенде, на этой губе отбывал наказание Лермонтов собственной персоной, возможно, поэтический дар у него именно там открылся. Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня… Вдруг и у Витеньки что проклюнется.

Яна улыбнулась, представив, как Зейда, покусывая кончик гусиного пера, с элегической тоской взирает в небо сквозь прутья оконной решетки.

– Ладно, хочешь, поедем туда, просто под окнами походим? – вдруг предложил Юрий Иванович.