Больше спиртного в доме не водилось, а, ей-богу, жаль. Самое время ступить на эту скользкую дорожку, хоть по Лиде будет чуть меньше тосковать.
Вспомнил, как обнимал ее сегодня, и сразу будто пузырь какой-то лопнул в голове, и Евгений понял, что его терзания ничего не значат.
Что было, того не изменишь никаким стыдом и покаянием, и единственное, что можно сделать, – это постараться восстановить доброе имя отца.
До разговора с Лидой Евгений сильно сомневался в виновности отца, но был твердо убежден, что следователь добросовестно пошел на поводу у доказательств, которые подкинул настоящий преступник.
Отец пошел на смерть, защищая своих сыновей, а сыновьям не позволили даже узнать об этом последнем его подвиге.
Евгений прислушался. В комнате телевизор рассказывал о новостях спорта, значит, время еще приличное для телефонного звонка.
Скорчившись на полу в узком пространстве между раковиной и дверью, он набрал номер. К счастью, подошел сам Вадим, и не пришлось объяснять Гале, что да почему.
Выслушав его сбивчивый рассказ, Вадим долго молчал в трубку.
– Ну не знаю, – протянул он наконец, – все-таки сам Костенко… Это тебе не баран чихал.
– Просто скажи, куда можно обратиться. К вам куда-то, или в прокуратуру, или сразу адвоката брать?
– Я поспрашиваю, конечно, но предупреждаю, что толку не будет.
– В смысле?
– Ты возьмешься бочку на Ильича катить? Вот… И они не будут. Любой другой бы был, так с удовольствием, но под Костенко никто копать не станет. Оставь ты эту затею, Женя.
– Ну как оставь-то?
– Так и оставь. Добьешься только, что тебя самого посадят, кто тогда за твоей мамой будет смотреть? На Гальку точно не рассчитывай.
– Ты просто узнай, пожалуйста. Теоретически.
Вадим вздохнул:
– Хорошо, Женя, но поверь, будет только хуже.
Жизнь катилась своим чередом, будто ничего не произошло. По-прежнему он сидел на кафедре изгоем, только пил чай в компании Тимченко, проверял рефераты, а вести занятия так ему и не давали."
"Дня через два после их телефонного разговора Евгений, вернувшись с работы, застал у себя Вадима, которого незадолго до его прихода впустила Авдотья Васильевна.