Может, этого и недостаточно, чтобы отнять жизни людей, культивирующих бессмертие, но хватит, чтобы нанести значительный урон их духовным силам.
– Ты с самого начала это задумал?! – вознегодовал Мо Жань.
– А почему бы и нет? – Белый Камень притворился удивленным. – Думаешь, все такие же грубые и невежественные, как ты?
– …
Это по-настоящему бесило! Мо и без этого напоминания знал, что не умеет ходить окольными путями, вечно прет напролом, многого не знает и плохо умеет просчитывать ситуацию наперед.
"– Образцовый наставник Чу, вы-то просто обязаны мыслить здраво. Согласитесь, даже если бы люди, находящиеся здесь, узнали правду, они не были бы благодарны вам, если бы это было сопряжено с нанесением ущерба их духовному развитию.
– Вы просто подслушали наш разговор. Я в самом деле не хочу сеять панику сейчас, – холодно ответил Чу Ваньнин.
– Сейчас? Ха-ха! Похоже, Учитель рассчитывает рассказать об этом позже. Но скоро любые ваши слова станут бесполезным мусором, – сказал улыбающийся ребенок, — Как только последний человек покинет это райское место, я уничтожу Персиковый Источник так же, как когда-то озеро Цзиньчэн. Мертвые не смогут говорить, а без доказательств вам никто не поверит.
– Выбрав подобный путь в жизни, вам хватает наглости называть Мо Жаня грубым и невежественным?
Но Белый Камень уже не обращал внимания на сарказм Чу Ваньнина.
– Жду, когда вы снова поймаете меня, Образцовый наставник Чу, и мы сможем еще поболтать. Я уважаю вас, как благородного человека, но сегодня это мое последнее предупреждение для вас. Не нужно вмешиваться в это дело, иначе мы... в любом случае, мы еще увидимся…
Бах! Пламя с грохотом взметнулось вверх.
Когда маленькая марионетка-юйминь сгорела дотла, на каменный пол упал блестящий белый камень для игры в вэйци.
В пещере воцарилась мертвая тишина.
Мо Жань понимал, что вряд ли слова кукловода были пустой угрозой, однако не мог не спросить:
– Учитель, и мы вот так просто уйдем? Неужели нет другого решения?
– Осторожность прежде всего! Для начала нам нужно покинуть Персиковый Источник. – Лицо Чу Ваньнина также отражало его душевное смятение.