Не успела я перевести дыхание, как мужская рука больно сжала эту самую грудь, а низкий голос раздраженно протянул:
— Твоя грудь должна так реагировать только на меня!
Мне на секунду стало смешно: Герман, что, собрался тягаться с погодой?
Но стоило мне только об этом подумать, как зверь рванул со всей силы остатки моей одежды, которая ещё имелась на груди — и оголив таким образом меня до пояса, он прищурившись, пояснил.
— Всё будет так, как я скажу.
С этими словами Герман наклонился ко мне ещё больше, ещё ниже.
Я растерялась...
Сказать честно, то во всей этой сцене не было — не могло быть — ничего привлекательного: жесткость, с которой Герман вытащил меня из поезда могла соперничать только с его же собственной жестокостью, которую он проявлял сейчас, разодрав на мне одежду... всё это неминуемо должно было напоминать мне о том, что случилось месяц назад в лесу, но вместо этого...
…вместо этого я, опустив глаза на темную макушку Германа, испытала совсем иные чувства.
Нет, это, конечно, было не чистое желание — не желание даже, а всего лишь его намек, помноженный на смесь страха и облегчения от того, что мне не причиняют сейчас боль, а наоборот старательно пытаются причинить нежность.
Или вызвать нежность во мне.
Так или иначе... мне было не свойственны такие порывы: стоять ночью, почти голой, где-то в лесополосе недалеко от остановленного поезда и ловить кайф от того, что мужчина умело целует мне грудь — такого за мной прежде никогда не водилось.
Возможно, только глаза и остались ... но сейчас, когда Герман целовал мою грудь, я не видела его глаз, только макушку темных волос, и смуглую шею, к которой уже успела привыкнуть, и его широкие плечи.
— Всё так, как и должно было быть, — рассмеялся Герман, выпустив одну вершину моей груди изо рта только для того, чтобы тут же атаковать вторую грудь. — Ты моя пара, моя истинная пара... ты должна чувствовать.
«Наоборот», — подумала я, тряхнув волосами. — « Я. НЕ. ДОЛЖНА. ЧУВСТВОВАТЬ. ЭТОГО».
Я снова подумала о том, как это выглядит со стороны...