Но и там мои матросы умудрялись выпендриваться, с царской небрежностью бросая монеты страждущим купцам, измученным натуральным обменом, серебряной проволокой произвольной длины и кольцами непонятной пробы. Мои оболы и драхмы считались абсолютным эталоном, а тетрадрахмы с вырезанным на аверсе мной в виде Посейдона и вовсе сразили наповал всех владык этого мира. Скромная надпись на аккадском и нашем койне гласила: «Царя Энея». По слухам, уже начинались попытки сделать что-то подобное, но пока ни у кого не вышло.
Если центром города был храм, то сердцем его уж точно становился порт. Чопорный юг города, где живу я и новоявленная знать, спокойна и тиха, а вот здесь бьет ключом энергия этого молодого мира. Почему так? Да потому что старый мир умер безвозвратно.
— Пирожки с рыбой, господин, — подбежала ко мне хорошенькая девчушка лет десяти, на спине которой висела плетеная корзинка. — Обол за штуку, два обола за три.
— Свежие? — спросил я, слушая призывно заурчавший живот.
— Только что из печи, — закивала та кудрявой головкой. — Отец рыбу ловит, а мамка печет. Горячие еще, господин.
— Лови, — бросил я ей монетку в полдрахмы. — Обол себе оставь за труды.
— Премного благодарна, добрый господин, — девчушка показала прелестные ямочки на щеках. — Благослови тебя Великая мать! Пусть даст тебе жен благонравных, с чревом изобильным, и чтобы не сплетницы были.
— Кхе-кхе! — подавился я пирожком.
Цены в Энгоми кусаются. На островах за два обола тебя целый день кормить будут. А что делать, столица. Я с аппетитом вонзил зубы в душистый подрумяненный бок пирожка, плотно набитого рубленой рыбой. А прямо передо мной разворачивалось действо, которого этот мир еще не видел. Я специально время затянул, бросив клич по всему восточному берегу.