Могута ударом меча лишил жизни оборванца, остановился над Филемутом. Тот истекал кровью, из пробитой шеи била алая струя толщиной в палец. Глаза с ненавистью следили за хозяином.
– Как ты мог? – спросил Могута горько.
– Как и ты, – прохрипел Филемут.
Владимир пошарил у Филемута за пазухой, вытащил бумаги, бросил в огонь. Тот заскрипел зубами, смотрел в бессильной ненависти на ипасписта. Могута повторил растерянно:
– Как ты мог?
– Я… много… – прохрипел Филемут, – о тебе знаю… Но ты никогда не узнаешь еще одно…
Изо рта текла кровь, он захлебывался, но в глазах было злобное торжество.
– Не ликуй. Он узнает.
– От… куда?
– Я скажу.
– Ты… сам… не уз… наешь…
Владимир хмыкнул:
– Это о рыбацкой деревушке-то? Дурак ты. – Он тронул Могуту за плечо: – Пойдем. Все расписки сгорели. Как твои, так и те, что он писал от твоего имени. Сокровище твоего приятеля было его заветной мечтой, но он действовал еще и наверняка… Оставался шажок, чтобы присвоить твою виллу и земли, а тебя вышвырнуть как пса шелудивого… Теряешь хватку, Могута!
Они пошли к выходу.
Могута съежился, когда вдогонку стегнул отчаянный предсмертный вопль, а ноздри уловили запах горящего мяса. Они поспешно вышли из пещеры.
Владимир привел коней. Могута сумрачно взобрался в седло, на ипасписта старался не смотреть.
– А теперь заедем по дороге к твоему сокровищу.
Могута повел в его сторону налитым кровью глазом:
– Кто тебе сказал, где оно?
– Ты.
– Я?
– Под сыном Описа, помнишь?
Могута пожал плечами, молчал, пока не приехали в развалины храма пеласгов. Не слезая с коня, смотрел, как Владимир прошелся вдоль едва различимых статуй, почти одинаковых, со стертыми ветром и дождями лицами и фигурами."
"Киркой взрыхлил землю, углубился на локоть.
Владимир опустился в яму, ухватился за край каменной плиты. Могута видел, как побагровело и напряглось лицо изгнанного князя. Жилы вздулись. Послышался чмокающий звук, пахнуло сыростью и могильным холодом.
Затем Могута видел только спину. Владимир пыхтел и что-то тащил.