Сердце колотилось, но лицо держал неподвижным, как должны держать властители, такое узнал в Царьграде.
– Челом тебе, князь! – сказал Тавр наконец. – Челом и славному Новгороду!
В голосе его прозвучала боль. Храбр и Стойгнев потупили взоры. Они были бледные, исхудали за обратный путь.
– Что-то вы невеселы, – сказал Владимир резко. Он возвысил голос: – С чем прибыли?
– Не вели казнить, княже… Все исполнили в точности. Сказали, что храним обычаи земли нашей, как велели боги, как хранили покон Рюрик, Олег, Игорь, Святослав… Еще передали, что ты, князь новгородский, предлагаешь Полоцку вечный мир и любовь, а в знак братства просишь отдать за него дочь Рогволода…
Голос Тавра прервался.
– Говори же! – велел Владимир.
Тавр произнес в мертвой тишине, когда все затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово:
– Княже… непотребные слова, хоть и сказанные благородным князем, недостойно повторять кому бы то ни было…
– Говори! – вскрикнул Владимир.
Он привстал, затем, как будто опомнившись, сел и положил руки на подлокотники кресла.
– Княже… это такие слова, что и самый подлый раб устыдился бы их низости. Негоже нам…
В мертвой тиши, когда слышно, как звенит напряженный воздух, Владимир сказал тихим зловещим голосом:
– Го-во-ри…
Тавр судорожно перевел дыхание, по его лицу пробежала тень.
– Рогволод сказал, что ты – подлый раб и сын рабыни, что ты недостоин носить одежду свободнорожденного. Ты – тралл, по тебе плачет ошейник…
В палате пронесся вялый шум недовольства. Владимир заметил и две-три ехидные усмешки. А Тавр повысил голос, сказал горько, словно выплеснул чашу змеиного яду:
– Еще он сказал, что все новгородцы – подлый сброд рабов.
Теперь все потонуло в грозном реве. Гул стоял такой, что во дворе послышались испуганные голоса, тревожно заржали кони. По всей палате мелькали красные от гнева лица, у других вовсе бледные от ярости. Вздымались кулаки, над головами блистали клинки мечей.