Вставала она поздно — так, чтобы едва-едва не опоздать на работу, и идя через тихий, безмятежный двор, будь это утро или вечер, смотрела в сторону или делала вид, что говорит по сотовому — лишь бы поменьше общаться с соседями, которые в последнее время начали проявлять чрезмерное участие — даже Влада, которая даже пыталась заговаривать с ней — приветливо и в то же время как-то слегка заискивающе. Но Кира бы предпочла общаться только с одним человеком, но не видела его уже очень давно — с того самого дня, как, уезжая в Ялту, смотрела на него сквозь ползущее вверх оконное стекло «вектры».
В глубине души Кира чувствовала, что Князев сознательно избегает ее, и это вызывало у нее и облегчение, и досаду."
"Одна домой она больше не возвращалась — Сергей исправно заезжал за ней на работу и довозил до самого подъезда, то и дело пытаясь напроситься в гости, но она неизменно отклоняла эти просьбы, отговариваясь плохим самочувствием. Их беседы утратили былую легкость и стали приобретать раздраженный оттенок с ее стороны, и печально-недоуменный — с его.
Однажды он спросил, обдумала ли она уже его предложение, и Кира посмотрела на него удивленно, не сразу поняв, что он имеет в виду. Тот, вначале казавшийся таким важным разговор, на фоне последних событий совершенно поблек и отошел куда-то далеко. Она ответила ему что-то успокаивающе-неопределенное и тотчас забыла об этом. Кира знала, что Сергей чувствует перемену в их отношениях. Он стал более настойчивым, и иногда сквозь эту настойчивость даже проглядывала грубость, хотя в таких случаях Сергей почти сразу же спохватывался и начинал извиняться.
Кира не обижалась и не сердилась, но именно это отсутствие эмоций с ее стороны удручало его еще больше. Она же, в свою очередь, не могла объяснить ему, что сейчас все ее сознание захвачено тем, что произошло и продолжает происходить.
На месте убийства Кира побывала в первый же день, пройдя одну остановку пешком, но под утро прошел сильный дождь, смыв все оставшиеся следы, и у подножия склона, и на выщербленной асфальтовой дорожке, и возле ствола старой акации не было ничего кроме густой жидкой грязи.
Она немного постояла, оглядываясь, но сейчас улица, залитая яркими лучами майского солнца, не всколыхнула в ее сердце ничего жуткого. Это был просто склон, просто грязь, просто палые прошлогодние листья, и здесь не ощущалось никакой зловещей, кровавой ауры. Казалось, что никто не убивал душившего ее человека, что он просто исчез, проглоченный проходившей мимо ночью.
