Откинувшего голову назад и прикрывшего глаза. Что там в них было — не видела. Но не препятствовал. С трудом встала ровнее, опираясь бедром о край стола, сгоняя горячую тяжесть, растворившуюся в венах и чуть было полностью не накрывшую сознание.
Костя, на мгновение с силой прикусив губу, открыв глаза, взглянул на трезвонящий на краю стола телефон. Полностью в самообладании, ни на лице ни в глазах нет и тени того, о чем думал и что хотел сказать, только оттески сходящего возбуждения. Отклонил вызов, посмотрел на меня, мягко улыбнулся и, попросив принести сменное белье, направился в ванную, а то его уже ожидают внизу.
Осело внутри что-то такое. Вот если бы требовать стал или уговаривать, или выяснять, но нет. Все просто: отказала, он настаивать не станет. Вот это белесым налетом чего-то, напоминающего не то вину, не то стыд. Непонятное совершенно, но нехорошо так стянувшее в подсознании уже измученный ящик с помидорами.
Константин Юрьевич застегивая манжеты вышел из ванной через несколько минут.
— А сколько можно потрат… — только начала задавать вопрос я, облокотившись плечом о стену, пока он деловито душился вкусными вонялками перед зеркалом.
— Безлимит, — обозначил он, кратко посмотрев в мое отражение и распахивая дверь, рядом с зеркалом, где была еще одна гардеробная, с башмаками и одеждой, предназначенной для ненастья на улицах.
— Это значи…
— Да, это значит безлимит, — невозмутимо подтвердил Костя, усаживаясь на пуфик и обувая красивые башмаки.
Я, с грустью глядя на него, подумала, что ну, да. Его умственные способности в двадцать восемь лет в сотку мультобачей оценили и что-то мне подсказывает, что дяденька с тех пор прокачался немного.
Почесала репку, размышляя, как бы аккуратно спросить мистера «я-за-все-плачу» о своем холодном кошельке, который у меня отобрал дядя-депутат в психушке, а потом так и не отдал.