По мере того, как мы до отвала наедались, наше общение приобретало легкий ритм. Разговор с Ксавьером был похож на беседу с одним из моих лучших друзей. Мне не нужно было искать темы для разговора или бояться, что он воспримет мои слова неправильно. Он понимал меня, и по мере того, как наш разговор переходил от еды, фильмов и музыки к путешествиям, я расслабилась настолько, что забыла обо всем, что было за пределами этого момента.
— Таиланд, — сказал Ксавьер, когда я спросила о его любимых местах, которые он посещал.
Я промолчала, чтобы не спугнуть его, чтобы он не отстранился.
Я знала, что они были близки. Они должны были быть близки, учитывая, как тяжело он переживал ее смерть, но я не знала подробностей — мелочей, которые превратили Патрисию Кастильо из простого кусочка прошлого в конкретное воспоминание.
— Может быть, именно поэтому я так долго оставался там, — сказал Ксавьер. — Это помогло мне почувствовать себя к ней ближе.
Моя грудь сжалась, отражая его тяжесть.
— Когда я родился моя мать написала мне письмо. — Рот Ксавьера искривился в язвительной улыбке, когда мой взгляд метнулся к нему. — Я не знал об этом до прошлого месяца. Отец рассказал мне об этом во время нашего… во время нашего последнего разговора.
Его пожатие плечами выглядело вынужденным. Он мог притворяться, что это не имеет большого значения, но оно было важным. Мы оба это знали.
— Ты прочитал письмо? — мягко спросила я.
Он нервно сглатывал.
— Да.
Я ждала, не желая давить на него в столь деликатной теме.