Шаман кивнул и вонзил посох в лед, наклонил голову, будто прислушивался к далекому звуку, постоял неподвижно, а затем обратился к Ваэлину:
— Нам следует идти быстро. Как можно быстрее!
До сумерек прошли еще шесть миль, но Мудрый Медведь не позволил отдохнуть: нетерпеливо тряс костяным посохом, произносил речи на родном языке, которые звучали как сплошная какофония щелчков и придыханий, но тем не менее шаман сумел передать главное: «Промедлить — значит умереть». Хотя от лютого мороза дыхание оседало изморозью на лицо, погода была спокойной и безветренной, ясное небо блестело яркими звездами, изредка отсвечивали сполохи «дыхания Гришака».
Не треснуло, а скорее грохнуло. Лед задрожал под ногами, бедный Шрам вздыбился. Всем пришлось остановиться. Кони пронзительно ржали, вставали на дыбы и норовили вырваться. Грохочущий треск все длился и длился, звук сперва, казалось, окружал, но затем сосредоточился за западе, на уже пройденном участке льда.
Грохот внезапно затих, повисла тишина, тут же сменившаяся скрежетом и тяжелым воем, словно кто-то мучил гигантского зверя. Лед снова тряхнуло, с такой силой, что многие не удержались на ногах. Скрежет утих, и по льду пробежала волна, в полумиле к западу поднялось облако снежной пыли. Ваэлин не мог понять: то ли его обманывают глаза, то ли огромная белая масса и в самом деле удаляется?
Но пыль рассеялась, и стало видно: огромный кусок уходил прочь, на юг, и с его рваных краев сыпались снежные струи.
Кираль разбудила его еще затемно, трясла, толкала, вырвала из теплых сонных объятий Дарены.
— Моя песнь говорит мрачное! Что-то на севере!
Ваэлин пошел за Кираль к северному краю лагеря, где Альтурк стоял на коленях перед широким пятном крови на льду и тыкал перчаткой в следы ожесточенной, но краткой драки.
— Скольких взяли?
— Одного и его пони, — ответил нахмурившийся Альтурк, встал и озадаченно показал на отпечаток: — Этих лап я не знаю.
Да, отпечаток величиной с лапу черного медведя, но не вполне схожий.