Она остановилась за креслом свежеизбранного Чтеца и указала на аккуратно сложенную стопочку бюллетеней:
— Дайте их мне.
Епископ взял их трясущимися руками, тощими, костистыми, покрытыми старческими пятнами, выронил бумаги, заскреб по столу, пытаясь собрать.
— Обман — и благословение, и грех, — забрав бумаги, процитировала Рива пятую книгу, Книгу Разума.
Пятая книга уже стала у нее любимой. Рива медленно пошла к нише в стене."
"— Отец открывает нам много дорог, и все они извилисты. На каждом повороте возлюбленные Его должны выбирать.
Рива остановилась перед нишей, поднесла листки к пламени свечи. Когда пламя пожирало лист до половины, Рива швыряла его на пол. Там бумага догорала, рассыпалась черным пеплом.
Епископы глядели на нее с возмущением и ужасом.
— Отец прощает ложь, сказанную из доброты либо ради великой цели, — произнесла Рива.
Теперь улыбка исчезла с ее губ.
«Если бы я пожелала, народ развесил бы вас по башням собора, — подумала Рива. — Я заслужила их любовь, пока вы прятались здесь и молились о чудесах, которые так и не явились. А я заслужила любовь мечом и стрелой».
Одно слово Арентесу — и дело сделано. Епископов выволокли бы наружу, прилюдно зачитали бы обвинения, Рива несколькими умелыми — и правдивыми — фразами разожгла бы ярость толпы.
«Безумный отец», — уточнила она про себя. Эта мысль изгнала гнев, заменила его усталостью и пониманием.
Спящий древний старик встрепенулся, засопел, обвел всех диким мутным взглядом.
— Обед! — потребовал он и стукнул посохом по столу.
Рива подошла к старцу, улыбнулась ему, раздраженному и негодующему:
— Мой добрый епископ, как ваше имя?
Он горделиво выпрямился:
— Я святой епископ, э-э… — Он запнулся, сгорбился, облизал губы.