Чьих детей мы родим? Кто примет их, кто примет нас?
– Родители… – неуверенно ответила Тертятко-нэ.
– Родители, – согласно кивнула Митаюки. – В их чумах свой век и скоротаем, у темной тенистой стены, скрываясь от глаз и ожидая смерти.
– А здесь нас будут насиловать, пока не обезобразимся, а потом съедят! – воскликнула подруга.
– Ты этому все еще веришь? – удивилась Митаюки.
– Я хочу домой, Ми, – жалобно всхлипнула Тертятко-нэ. – Хочу к маме!
– И я, – призналась шаманка.
– Митаюки! – окликнула девушку от костра Устинья.
Шаманка взяла Тертятко-нэ, подвела к дикарке, сразу спросила:
– Сюда?
– Сюда, – указала на себя Устинья. – Туда… – махнула она рукой, а потом снова указала на себя: – Сюда.
– Туда, сюда… – повторила новые слова Митаюки.
– А, потом, – отмахнулась дикарка, взяла за руку Тертятко-нэ и повела к одному из стоящих во дворе домов.
Затем женщины все вместе – на этот раз без круглолицего юного ханта – отправились за острог на вырубку, собирать бересту и лыко.
Когда стемнело и вернувшиеся воины привычно расселись у костра, Митаюки-нэ опять пристроилась рядом с Матвеем, прижимаясь плечом к его боку. Вместе с ним перекусила, вместе с ним и ушла в башню ночевать.
Шаманка знала, чего захочет ее дикарь, – повторения испытанного на берегу наслаждения.
Разумеется, свое удовлетворение воин получил… Но совсем не то, какого так желал.
Та же неприятность с постоянно мешающими соседями случилась и утром.
Матвей Серьга ушел недовольный.
"В обед и вечером ее воин ходил от одного одноплеменника к другому, о чем-то уговаривался, просил, даже, кажется, ругался. И когда они пошли на ночлег в этот раз, не дал ей остановиться во втором чуме, толкнув выше. Там, под крышей, верхний чум оказался разделен надвое лыковым полотнищем – одним из тех, что сама же Митаюки и сплела.