И вот он уже весь твой, хватает тебя за руки, лезет с поцелуями…
Ида расхохоталась, а я примолкла, пришибленная внезапными воспоминаниями о Стефане и о том вечере – последнем вечере, когда можно было целовать парня, ни о чем не думая и ничего не опасаясь.
– Не имеет значения, – сказала я. – По ходу, с парнями все кончено.
– Да ну? Ты чего? – хором возмутились Алька с Идой.
Я уронила голову на подушку.
– Нет, правда. Я знаю наверняка, как только ко мне кто-нибудь прикоснется, со мной опять… опять начнется…
Алька забралась ко мне на верхнюю полку и вытянулась рядом.
– Думаешь, что грохнешься в обморок, как только какой-нибудь счастливчик поцелует тебя?
– Угу, – шмыгнула носом я."
"– Зря. Они все такие неумехи. Думаю, что нужно очень постараться, чтобы довести тебя до обморока, Вернер. Ты же крепкий орешек! Ага, да, точно тебе говорю!
– Ты крепкий орешек, да, – отозвалась с нижней полки Ида, шурша страницами учебника по математике.
– Ты это кому? Мне или Сканави? – переспросила я, и мы хором рассмеялись.
* * *Едва мы вылезли из вагона, с восторгом оглядывая столичный вокзал, как небо над головой словно разошлось по шву и город накрыл немилосердный, ледяной, пробирающий до костей ливень. Нам заранее и в голову не пришло, что весна в Киеве может быть совсем не такой, как весна в Крыму! За что мы тут же поплатились, продрогнув на ледяном ветру и набрав полные сандалии воды.
А когда наконец добрались до Алькиной тетушки, то из трех цветущих крымских нимф превратились в трех посиневших мокрых куриц.
– Девчонки, садитесь пить чай. Кофе тоже есть, кому? – позвала нас Таня. – Да, не повезло вам с погодой.
Таня, Алькина тетя, «тетей» значилась чисто формально. Ей было всего около тридцати, а выглядела она максимум на двадцать пять.