Эх, родичи мои… Кабы знать, почему зовете издалека, что сказать хотите душе близкой, средь людей задержавшейся?"
"Фарлаф шагнул в сторону, небрежно ткнул острием меча в зашевелившегося под ногами окровавленного грека, сплюнул:
– Экий живучий…
И преданно уставился на меня, ожидая указаний. А мне не до него было. Глядел в небо, где, оставляя надежду павшим в битве душам, еще метались всполохи золоченого шлема Перунницы, и вспоминал. Богов вспоминал, людей, нежитей… Дороги, глазу невидимые… А сквозь пелену воспоминаний сочились почти забытые голоса, звали меня назад, туда, где все начиналось…
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НА БЕРЕГАХ МУТНОЙ
ХИТРЕЦ
Родился я ранним утром.
Ведунья сперва идти не хотела – еле уломали, а потом, увидав туман, рассердилась:
– Вы меня затем звали, чтоб на морось поглядела?!
Тут кто-то из старух и ляпнул:
– Да что ты, что ты?! Звали тебя новую жизнь приветить да наречь ребеночка.
Хорошо мать моя тех слов не слышала, а то несдобровать было бы той болтливой старухе, что их молвила. Кто же у ведуньи имя для ребенка просит? Есть для этого случая гогь-баба, та, которая у роженицы пуп перегрызает и банную воду для младенца от уроков заговаривает.
Сновидица до ворот не пошла, имя у первого встречного не стала вызнавать, а просто постояла немного, поглядела на туман да и сказала:
– Назовите мальчика Хитрецом.
– Что ж это за имя? – зашептались люди. – Разве так любимого первенца нарекают?
– Сами меня просили, – пожала плечами Сновидица. – А в утешение скажу – не быть мальчишке здоровым и сильным, зато быть всеми уважаемым!
Слышавшие ее засмеялись. У нас более почитаемых, чем удачливые охотники, не найдешь, хоть все Приболотье обойди.