Мой ты недолго, сейчас ты уйдешь навсегда…
Она подняла к нему лицо:
– Поехали домой, и сможешь целовать меня всю.
Que tengo miedo perderte, perderte después…[7]
Когда они вернулись к столу, Александр попросил счет, а Татьяна, извинившись, ушла в дамскую комнату. Аманда отправилась с ней. Девушки едва отошли на ярд от стола, когда Александр сказал:
– Стив, ненормальный ублюдок, ты что, говорил моей жене что-то непристойное, когда она занималась твоей рукой? Она ведет себя так, словно ты убил ее собаку!
Стив пожал плечами:
– Алекс, прости, приятель, я знаю, она говорит, что делала это, и уверен, что так оно и есть, но честно, я совершенно ее не помню.
– Хватит болтать чушь! Ты мне еще четыре месяца назад сказал, что кого-то увидел в госпитале, забыл? Это была она, так?
– Не думаю. – Стив понизил голос. – Я видел так много куколок…
– В госпитале? Сколько раз ты ходил в эту чертову больницу?
– Если я ей что-то сказал, приношу извинения. Я же не знал, что она твоя жена, иначе я и словечка бы не произнес! Ты сам знаешь, приятель.
В следующую пятницу Александр вернулся в «Бобо», снова ожидая Татьяну, на этот раз с Викки и Рихтером. Они только что прибыли; Александр встретил их в аэропорту Скай-Харбор, отвез домой, оставил Энта с Франческой, и теперь они все ждали. Когда Татьяна наконец явилась, опоздав всего на четыре минуты («Ох, ради Викки ты почти вовремя пришла!»), именно Викки, не Бобо, вскочила и завизжала, обнимая Татьяну.
Следующие четыре часа они провели спокойно, расслабленно, не слишком стараясь соблюдать манеры; ели, пили, курили, ругались, танцевали, даже отпускали грубоватые шуточки.
Викки и Рихтер были красивой парой, молодые и высокие, влюбленные и радостные. Почти весь разговор за столом вертелся вокруг Кореи. Викки и Татьяна и слова вставить не могли.
– Вообще-то, тебе и не разрешено говорить, – заявил Рихтер Викки.
– Ну, если ты не будешь слишком многое делать неправильно, Том, у меня не будет повода жаловаться на тебя.
Рихтер был в ужасе оттого, что военные части Соединенных Штатов только что получили приказ уйти из Южной Кореи, поскольку коммунистический Север явно намеревался пересечь тридцать восьмую параллель.