На фоне темной бетонной стены тоннеля он выглядел очень даже ничего, таким же молодым и сильным, как двадцать лет назад, когда они с Соней ждали Лизу.
Гарафеев улыбнулся, и юный Гарафеев с оконного стекла улыбнулся ему в ответ.
Форточка была приоткрыта, и лицо приятно обдувало сладковатым воздухом метрополитена. Гарафеев поправил узел галстука.
Им с Соней по сорок два года, ей даже еще сорок один. Слишком древние они для ребенка, и, наверное, это не тот случай, когда лучше поздно, чем никогда.
Но Соня решила рожать, и ничего не остается другого, как быть рядом с нею. Девять месяцев умирать от страха при малейшем ее недомогании, потом замирать от ужаса под дверями родзала – кто появится на свет, даун или нормальный…
Ну а потом, если все пройдет благополучно, то бессонные ночи, пеленки и весь этот кошмар.
Прогулки с колясочкой… Первые шаги… Интересно, кто будет, мальчик или девочка? Хочется сына, но тогда пропадет его талант к завязыванию бантиков – розочкой, и четырехлопастных, и восьмилопастных, и еще кучи разных разновидностей.
Сына придется воспитывать, подавать ему пример мужского поведения, а он ведь страшный раздолбай, тютя и мямля. А дочку можно будет просто любить и баловать.
Гарафеев так размечтался, что проехал свою станцию метро и потерял последние минуты форы.
Он влетел в вестибюль суда в одну минуту одиннадцатого.
Суеверный, как все врачи, Гарафеев боялся, что если по его вине будет волноваться беременная судья, то это бумерангом отразится на Соне.
* * *Закрыв больничный, Ирина договорилась на работе, что закончит процесс Тиходольской и сразу пойдет в отпуск, плавно переходящий в декрет.
Она приехала с дачи одна, оставив сына на попечение Кирилла, который специально для этого накопил несколько отгулов за сверхурочную работу.
Егор очень обрадовался, что Кирилл хочет стать его настоящим папой, а у Ирины кольнуло на сердце, что он даже не вспомнил про своего реального отца.
Странное это было чувство.