Ответила соседка, и Гарафеев так долго слушал возню коммунального коридора, что уже начал искать в кошельке еще двушку, но тут наконец в трубке раздался голос Стаса.
– Надо бы пообщаться перед завтрашним судом, Стас. Может, я зайду?
– Слушай, Гарыч, тут такое дело… Я как бы не один.
Стас засмеялся, и Гарафеев понял, что у него женщина и он счастлив.
– Ааа… – только и сказал он.
– Подгребай завтра на полчасика пораньше, все и обсудим.
Гарафеев обещал и повесил трубку, немного грустя по молодой энергии, которую сам давно утратил.
Он брел куда глаза глядят, крутя в голове разные мелкие мысли, например, что уже давно стоит ясная солнечная погода и Соне, наверное, очень хочется на дачу, которой у нее нет и благодаря раздолбайству мужа никогда не будет. Потом думал про Стаса, как неожиданно в замызганной телефонной будке услышать голос сбывшейся мечты. Потом про Лизу, как она там, на своей практике, которую называет каникулами мазохиста.
Всем чем угодно забивал голову, лишь бы не думать о том, как поступить завтра.
Наконец он набрел на серый куб станции метро и поехал домой.
Открыл дверь, стараясь не греметь ключами, но Соня услышала и вышла ему навстречу.
– Хочешь поужинать?
Гарафеев приподнял бровь и изобразил руками что-то вроде «не верю своим ушам!».
– Так будешь или нет?
– Ладно, давай.
– Подумаешь, одолжение!
Жена ушла в кухню и загремела посудой. Гарафеев быстро вымыл руки и последовал за ней, сел за стол, накрытый новой клетчатой клеенкой, от которой еще остро пахло хозяйственным магазином.
Соня разогрела ему гречневой каши и поджарила яйцо, как он любил, с размазанным желтком. Щедро посыпала тарелку зеленым луком и укропом, и Гарафееву припомнилось самое начало их семейной жизни, когда за три дня до стипендии заканчивались все деньги в доме, и они подъедали остатки крупы и макарон, и как-то бабушка на вызове сунула Гарафееву туго завернутый в газетку пучок зелени с дачи. Тогда с этим было строго, подношения благодарных пациентов с негодованием отвергались, но бабка так взглянула на Гарафеева, что он взял, и принес домой, и думал, что больше ничего нет, но нашлась горстка овсянки, и Соня сварила ее на воде, и накрошила туда бабкиной зелени, и это оказалось такое восхитительное кушанье, что они ели его и в тучные годы.
А потом как-то забылось, стерлось…
Соня, прислонившись к подоконнику, молча смотрела, как он ест.
Гарафеев работал вилкой, притворяясь, что молчание совсем не тяготит его.