Антон повернул меня к себе, спросил тихо:
— Не замерзнешь? Куртку дать?
Я помотала головой, тяжело дыша, будто бежала сюда изо всех сил.
Засмеялась:
— Сцена под балконом. Ромео, отчего же ты Ромео… Мое лицо спасает темнота…
— Куда уйду я, если сердце здесь… — он обнял меня и прижал к себе крепко-крепко, — Вот так же приходил к твоим окнам после развода. Все лето, каждую ночь. Думал — выглянешь, думал — выйдешь. Почувствуешь. Позволишь вернуться.
— Я не знала, — шепотом.
— Ты бы не позволила.
Я бы не позволила.
Но я не знала, как тяжело мне будет. Я думала — пройдет.
Надо только потерпеть.
Я так устала терпеть…
Поднялась на цыпочки, зарылась пальцами в его короткие волосы, подняла лицо навстречу — и он коснулся губ, запер в своих объятьях. И будто не было всего этого — страшного. Будто мы вычеркнули шесть лет.
Ровно.
Потому что еще ничего-ничего не случилось, пока не пришла весна…"
"— Скажи… — я открыла глаза, но в темноте не разобрать было, что таится в его взгляде.
Не думаю, что сейчас меня это остановит, но я должна была знать.
— Я сказал, что женат. Что это мое решение.
— Правда?
Он ведь может и соврать. Пусть соврет.
— Правда, пушистый.
Он прикасался нежно.
Так, как мне нравилось.
Его руки перебирали мои волосы, его дыхание было горячим, он пах горьким морем, и я как будто входила в него — в ту же реку.
— Я так люблю тебя… — выдохнул он между поцелуями.
Меня так давно никто не любил…
Слишком много шагов до двери, но что эти шаги теперь, когда пройден более долгий путь?
Длинные диваны в гостиной, моя задранная футболка, его губы на моей груди, его язык, танцующий что-то огненное на моих сосках. Его горячее тело, невозможность оторваться даже для того, чтобы стащить куртку, стащить футболку, прижаться наконец всей собой, застонать от того, как это правильно.
Люди не должны быть одни. Люди должны прижиматься друг к другу телами, греть друг друга.
Расстегнуть джинсы — он мои, а я его, стащить, раздвинуть ноги, обвить его, повиснуть, прижаться. Он медлит, хотя между ног у меня горячо и влажно, и я чувствую какой горячий и твердый он — в сантиметре, в пяти миллиметрах, ну же.