Когда нет у целого народа покоя в душе — нет уверенности в собственной адекватности, в точной оценке происходящего — то лучше перестраховаться и ответить резче, чем нужно. Поэтому — национальная резкость, ожидание только плохого и заранее выбранная боевая позиция.
Вот, господа мои товарищи, в чем вечный роковой парадокс русского нaрода — а теперь народа Ковчега. Ибо спаслись мы и с гадами и с курами и еще с кем-то из тварей…
Боль в уголках губ.
— И с ними тоже, — согласился Уберфюрер
С морскими свинками, — лицо Ивана прорезало усмешкой, как ножом.
— Слушай, Убер, откуда ты такой умный взялся? — спросил Иван. — На мою голову?
Скинхед даже привстал на койке,
— Это вопрос?
Иван понял, что нарвался. Ой-ё.
— Я, конечно, всего не помню… — начал Убер. Устроился на койке поудобней, заложил руки за голову. — Но начну, как водится, с самого начала. Родился я от честных и благородных родителей в отдаленном и уютном имении Энской губернии…
— Заткните его кто-нибудь, пожалуйста, — попросил Водяник обреченно.
— …и умер в далеком детстве, — закончил скинхед, улыбнулся. — А веду я к тому, что пока мы сидели в полной заднице на станции Просвет, я кое-что вспомнил. Ты, кажется, спрашивал, как я оказался в Венеции?
Иван поднял голову. Верно, спрашивал. — Да."
"— Понимаешь, кое-какие куски так и не встали на место. Это обидно. Я помню бой, потом дыра, а дальше я уже в окружении бордюрщиков — и они себя ведут очень грубо.
— Тебя пытали, — сказал Иван. Уберфюрер поднял левую руку, оглядел изуродованные пальцы, хмыкнул.
— Что-то вроде. Потом я куда-то бегу по туннелю, со мной еще несколько человек — видимо, тоже пленные. Сдается мне, это был побег на рывок.
Дальше опять дыра — и вот я уже в Венеции, пью какую-то жуткую ацетонистую дрянь. А дальше начинается забористое кино с твоим, брат, появлением в главной роли. Как тебе, кстати, сюжет? — поинтересовался он. — Неслабо, а?
Иван отмахнулся.
— Что ты еще вспомнил?
— Свой непальский нож кукри. Вернее, куда он делся. Был там у бордюрщиков один тип… — Убер криво усмехнулся, замолчал.
— Заметано, — сказал Иван.
Только Иван начал задремывать, дверь открылась. На пороге стоял высокий человек (кастрат, мысленно поправился Иван, словно это отменяло человеческую природу пришедшего). У него были тонкие черты лица, очень гладкая бледная кожа.