В спальне, под огромным портретом неведомого красавца с нафабренными усами, в визитке и с галстуком-бантом, на стуле, отклонившемся назад и удерживаемым в таком положении только упором тела в стену, сидел человек или, вернее, то, что было несколько часов назад человеком. Он сидел, разбросав босые ноги в узких довоенных брюках, желтые пятки его были распяты на полу, а пальцы ног стиснуты и согнуты в диком последнем напряжении, голова запрокинута настолько, насколько позволяла щетинистая длинная шея с выдавшимся острым кадыком, и упиралась в стену.
Клешков долго осматривал все вокруг. Следов ног было много, но грязь не сохранила точную форму обуви, и трудно было определить, сколько же всего было людей. В виске сидевшего чернело маленькое отверстие и темная полоска засохшей крови, скатившаяся по щеке и застывшая на рубашке, — одни только и говорили об убийстве.
Клешков обошел весь дом. Задние комнаты пахли хламом и пылью, в кладовке валялась пустая лампада и несколько икон. В буфете вместо посуды лежали две книги.
Вошел Гуляев.
— Что-нибудь нашел? — спросил он.
— Так они тебе и оставят, — сказал Клешков, — ищи дураков!
— Оставят, — уверенно сказал Гуляев. — Во всех учебниках по следственному делу написано, что без следов не остается ни одно преступление.
— Следы-то вон они, пожалуйста, — сказал Клешков, — самые настоящие, а что дальше?
Гуляев долго осматривал грязь.
— Было их человека три-четыре.
— Пять, — насмешливо хмыкнул Клешков.
Гуляев разогнулся, посмотрел на него, потом увидел книги.
— Дай-ка, — сказал он.
Клешков протянул обе.
— Бердяев, — сказал Гуляев, перелистывая страницы. — А часовщик-то был не простой...
— Это почему же? — спросил Клешков.
— Эту книгу обыкновенный часовщик ни за что бы не взял, — сказал Гуляев, — ее и интеллигент не всякий осилит.
— И что? — спросил Клешков.
— Надо узнать: зачем?
— Попробуй узнай.
Гуляев сложил вторую книгу: она была растрепанная, пухлая, без обложки.
— И какого черта, — он взглянул на товарища с обидной усмешкой, — какого черта ты пошел в угрозыск, если с самого начала знаешь, что ничего не откроешь?"
"— А я не сам пошел, — озлобленно огрызнулся Клешков. — Я по комсомольскому набору.