— С горя я, ей-бо, с горя, гражданин товарищ, — сказал тот глухо и посмотрел из-под бровей запавшими больными глазами. — Батьку мого ваши вбилы... за реквизицию... Ось я и прилып до того Хрена...
— Видать, кулак был батька! — определил подошедший начальник.
— Та який кулак, — застрадал мужик, — одна коровка — усе хозяйство. Лошади и то не було."
"— А ты, значит, осознал? — спросил начальник.
— Як есть усе осознав, — забормотал мужик и вдруг хлопнулся на колени. — Не вбывайте мене, граждане товаришы!
Бородач презрительно отвернулся.
— Встань! — приказал Бубнич и обернулся.
Из парка звал, кричал, вопил чей-то голос.
Все, кто был в доме, кинулись к окнам и затеснились в узких дверях, ведущих в парк. Голос все кричал за липами аллеи, и все толпой понеслись туда. Клешков бежал сзади и подбежал, когда из толпы уже вылез Гуляев с восковым, мутным лицом и пьяно зашагал куда-то в гущу кустов.
Клешков протолкался сквозь остолбенело стоявшую стену людей и замер.
А может, и руки-то у него были связаны...
Звякнуло железо, двое начали спешно копать.
Вокруг молчали, и только дыхание было громким и частым. Клешков отвернулся, чтобы не видеть лица, которое сейчас откопают. Лопаты шумно вгрызались в землю. Вдруг все смолкло.
— Рыбаков! — сказал писклявый голос начальника.
Клешков вспомнил веселого вихрастого человека, выступавшего у них месяц назад о необходимости любить и беречь лошадь, и в горле у него возник и застрял комок.
— А-а! — взвыл чей-то голос. — Вот они как нас!
И тут же застонал, заскрежетал Мишка.
— А ну! — крикнул он мучительно задрожавшим голосом. — А ну, сочтемся!
И побежал к дому, высоко подняв локоть раненой руки, а здоровой на ходу выдергивая свою знаменитую шашку, подаренную ему самим Котовским. За ним с ропотом хлынула толпа. Клешков бежал рядом с другими, ежесекундно ощущая, что все свершенное с управляющим совхозом могло быть сделано с ним.