— Уж больно мудрено ты с ним разговаривал, — сказал он примирительно, — и они с тобой как-то... В Мишку вон сразу пульнули.
Гуляев не отвечал, и Клешков замолчал тоже, вспоминая о Мишке и думая о том, что их ждет.
Ждала их смерть. О ней думать не хотелось. Клешков уперся подбородком в подогнутые колени и стал прикладывать к жесткой грязи галифе то одну, то другую воспаленную скулу.
Во дворе кричали, топали. Ржали лошади.
Клешков не то чтобы задремал, но как-то отвлекся ото всего и даже боль почти перестала его тревожить.
— Выходи! — раскрывая ворота, закричал давешний бородатый часовой.
Они вышли из амбара. Солнце стояло высоко на небе. За домом виден был клочок окруженного плетнем огорода и пристройки. Всю поляну, на которой стоял хутор, окружали мачтовые сосны, негромко рокотавшие о чем-то своем. На сосне, стоявшей отдельно от других, сидел молодой солдат и ладил петлю на длинном суку.
Клешков взглянул и отвернулся. Гуляев вышел вслед за ним и тоже посмотрел на петлю. Солдат на суку свистел.
Огромный человек в военной форме подошел к крыльцу и, задрав округлую бородку, козырнул снизу.
— Все готово, вашбродь.
Клешков вдруг понял: этот человек заходил тогда к часовщику и потом умчался вместе с женщиной на подводе.
Красков спустился с крыльца и подошел к обоим.
— Ну, Владимир, — сказал он Гуляеву, — ничего не добавите к тому, что я хотел узнать?
Гуляев отвернулся, и Клешков вдруг проникся горячей жалостью к товарищу, которого он так оскорбил.
— А ты? — спросил Красков, холодно оглядывая Клешкова.
Тот ненавидяще мотнул головой.
— Хорошо, — сказал Красков, — будем кончать.
Он опять пошел к крыльцу, на ходу крикнув:
— Вахмистр, начинай!
Вахмистр козырнул и кинулся куда-то в сторону пристроек.
Вахмистр поднес под сосну скамью из дома, и Мишка попытался на нее взобраться, но сил не хватило, и он чуть не упал вместе с ней.