Ведь как бы он ни злился на сына, как бы ни корил за его пороки, Петр всегда будет в его сердце и в душе.
Анна же повесила на шею Петра ладанку, которую приобрела в прошлую поездку к иконе Богоматери в монастырь, перекрестив наскоро. Не убрала руку из пальцев Петра, когда тот поймал ее в конце благословения, прижал ее пальцы к своим губам.
— Скажи, что простила меня, Анечка, за все, что творил я давеча, — прошептал он так тихо, чтобы расслышала только она. — Скажи, что по-прежнему любишь меня. Чтобы душа моя была покойна на сей счет.
— Bien s^ur
[276], я простила тебя, Петруша, — проговорила Анна, целуя его в лоб на прощание. И она действительно не держала на него зла, но вот сумеет ли она забыть о том совсем, она не знала. — И я не могу не любить тебя, mon cher. Как можно не любить свою родную кровь? Езжай с покойной душой. Мои молитвы будут хранить тебя…
Полин не спустилась проводить Петра, с удивлением обнаружила Анна, отступив от брата.
Прости меня, мысленно обратилась Анна, когда Полин вдруг разрыдалась беззвучно, отворачивая лицо, пряча свои слезы в занавеси.
Полин тогда ушла к себе в комнату и не выходила целых три дня, отказываясь присоединяться к домашним даже на совместные трапезы. Михаил Львович не терпел подобного пренебрежения обычно, но в этот раз даже слова не велел передать той, никак не показал недовольства, погруженный в свои мысли.
Эта странная молчаливость барина только и выделяла те летние дни от привычных. Все так же вставали рано и ехали в церковь, или молились в образной (правда, долее обычного кладя поклоны и творя молитвы за тех, кто был не подле них), так же завтракали и после расходились по своим делам, чтобы снова встретиться за общим столом лишь за обедом и ужином. Казалось, ничего не переменилось, хотя на самом деле уже изменилось многое.