Ударил холодом и сыростью в лицо Анне, отрезвляя ее, выводя из того морока, в котором была в последнее время. И она вдруг двинулась с места — сперва мелкими шажками, а потом сорвалась на легкий бег, дошла до дверей и вгляделась в смутные силуэты, что еле были видны ныне через пелену дождя.
«…Я люблю в тебе все… люблю в тебе все», легкий шепот, донесшийся из далекого ныне прошлого, заставил ее шагнуть под протестующие крики мадам Элизы прямо под дождь, под эти холодные капли и мокрый снег, падающие на землю ныне.
— Andre! Andre! — закричала Анна, сбегая по ступеням крыльца, едва не поскользнувшись на скользком от воды камне. Спираль злости и внутреннего напряжения, копившегося последние дни в ней, развернулась резко ныне, ударяя ее саму, разрушая ее жизнь. — Andreeeee!
На последней ступени она все же не удержалась на ногах, упала в гравий, больно царапая ладони о маленькие острые камушки.
— Laissez-moi! Laissez-moi faire! Laissez-moi!
[439]— билась Анна в этих руках, упираясь ногами, путаясь в подоле платья, а ее тащили и тащили в дом из-под дождя и снега.
Отпустите, и я все исправлю! Ведь так уже было.
Но Анну не пустили, удержали в доме, привязали простынями за руки и за ноги к изголовью и спинке кровати в спальне, видя, что истерика не утихает, что она не желает принимать лекарств, принесенных мадам Элизой.
Тихо плакала, стоя на коленях перед образами, Пантелеевна, кладя поклоны, умоляя вернуть рассудок ее «милочке», ее «душеньке». Роняла слезы мадам Элиза в платок, отгоняя от спальни отчего-то рвущуюся яростно к Анне Полин.