И оглушает. Еще хуже, чем до этого, в машине.
Я не могу сопротивляться больше. Даже не физически, эмоционально не могу. Это все так больно-сладко, так мучительно, что дрожь пробивает. Его губы буквально жалят огненными поцелуями, переходят на шею. Ладони давно уже под юбкой, и я запрокидываю голову, вжимаясь в него.
Капитулируя. Босс ловит этот момент и начинает напирать еще сильнее, дышит тяжело и возбуждённо.
- Хороший разговор, конструктивный, - шепчет он, добираясь до нижнего белья.
А мне от этих слов, звучащих так самодовольно, так победно, неожиданно становится плохо.
И до этого-то было плохо, а сейчас совсем ужасно.
Я понимаю, что лечу в пропасть, что невозможно уже остановить эту машину… И что я пропала. Совсем пропала.
Машинально держусь за широкие, обтянутые дорогущим пиджаком плечи, позволяю задрать на себе юбку окончательно, тискать себя, от жестких пальцев в промежности прошибает морозом по коже.
И слезы льются.
Я плачу и не могу остановить это. Я вообще ничего не могу, оказывается.
Я - глупая, безвольная кукла, которая позволяет себя вот так, беспардонно и грубо зажимать в рабочем кабинете, в машине, на лестничной клетке… Это так больно, Господи…
Петр, увлеченный своими победными действиями, даже не замечает моих слез.
Шепчет что-то, я не слышу. Только триггерное «малышка» каждый раз заставляет вздрагивать.
Сильные руки подхватывают меня под ягодицы, поднимают выше, и неожиданно мы оказываемся лицом к лицу.
Петр тянется опять к губам, а затем замирает. Хмурится, аккуратно ставит меня на место, проводит пальцами по щеке.
Растирает влагу.
- Не понял сейчас, Лада Леонидовна. Только не говорите мне, что вам не нравится.
- Нет…
Сложно говорить, когда горло перехватывает от боли.
- Что «нет»? Не нравится? Не говорить? Нравится?
- Я уже все сказала.
- Да что за блядь! – неожиданно орет он, не заботясь о том, что нас могут услышать, бьет раскрытой ладонью в стену у моего лица.
Он настолько взбешен, такой резкий переход от страсти к ярости, что сердце екает. Не от страха, кстати.
Не думала даже, что настолько похотлива, чтоб даже бешенство его не сбивало градус накала.