Она бросает в меня упрекающий взгляд и выдает целую тираду про синяки под глазами и мой жуткий вид.
– Я, кажется, ясно дала понять, что если эта свадьба не состоится, отвечать будет Астрит, – цедит женщина, зная, как бить по больному. – Вставай. Надо в порядок тебя привести.
Под “порядком” обычно подразумевают поход в купальни, но Ингрид вызывает на дом банщиц, которые натирают мою кожу до красна. Наверное, боится, что сбегу.
Сбежишь тут, да. При всем желании и двух шагов от них не ступишь. А если и удастся… Астрит.
Девушки убирают мочалки и достают тягучую, как смола сладко пахнущую пасту.
– Потерпи, – говорят они мне, а затем тело пронзает такая боль, будто живьем содрали кожу. Нет. Кожа на месте, но горит неистовым пламенем. А слезы беззвучно катятся по щекам.
После ванной велят идти в комнату Ингрид, где уже ждут другие дамы с пышным платьем в руках.
Оно алое, как лепестки розы. Платье настоящей богини. Но из зеркала на меня смотрит труп.
В глазах ни грамма радости, под глазами синяки, которые усердно маскируют женщины кистями.
Только глаза они мне никак не зажгут и улыбку не натянут.
Даже с волосами эти чудесницы как-то управляются, несмотря на работу подвески, и собирают их в красивую высокую прическу. Прямо кукла. Красавица. Мертвая.
И это мертвое лицо покрывают золотой вуалью.
Под напутствия слуг и слезы Лали и Аниты мы садимся в повозку и отъезжаем от дома.
– Не смей реветь! – говорит мне Ингрид, хотя практически не видит меня за вуалью.
Не хочу смотреть на ее довольное лицо. Лучше в окно. Но шторку мне запрещают открывать. Следят за мной, как за преступницей, которая в любой момент может сбежать. А я отсчитываю минуты пути, понимая, что с каждым стуком копыт, приближаюсь к неизбежному.
Повозка останавливается, и вместе с ней замирает мое сердце. Опекуны выходят первыми, и тут же раздаются приветствия.
Не хочу выходить. Хочу раствориться в этой повозке, стать ее стенами или полом, только не туда.
– Элла! Не заставляй всех ждать, – заглядывает внутрь сальная голова дяди.
Он улыбается, но вовсе не мне. Меня он, если потребуется, за волосы отсюда вытащит.
Я поднимаюсь с неудобного сиденья, и чувствую, что ноги практически не держат. От волненья? Я разбита.
Едва выхожу наружу, в глаза бьет яркий солнечный свет. Раздаются ликующие голоса и на меня летят лепестки роз. Хоть готовились впопыхах, про традиции не забыли.