Черт возьми, ну отчего еще не стемнело, когда всякие неудачники, плавающие в море, уже не видны? А если сейчас снова появятся русские «Яки»? Его, Хартмана, жизнь ценее для рейха, чем жизни всех тех, кто там, внизу! Но ведь не прикажешь этим лететь и не замечать – сошлются на устав и инструкцию, и будут правы, лишь себя в глупое положение поставишь!
– Это русский! – крикнул бортмеханик. – Будем брать?"
"Отличить было просто: парашют, неотцепленный от лодки (его обычно использовали как парус или плавучий якорь) был белого цвета (у немцев – цветной).
Было и множество других различий, заметных вблизи – особенно для экипажа самолета-спасателя, привыкшего подбирать с воды и своих, и чужих. Врага можно было и не брать на борт – смерть от холода, голода и жажды на плоту в море была гораздо мучительнее, чем от пулемета, так что развернуть турель и дать очередь было бы не зверством, а актом милосердия.
Но пленный тоже представлял некоторую ценность как источник разведданных – а потому русского втащили на борт, избавив от пистолета и планшета. Строго по инструкции полагалось, положить пленного лицом в пол, связать руки, тщательно обыскать и до приземления держать в таком положении, под присмотром вооруженного караульного.
Но у седого обер-фельдфебеля было иное мнение, на пятом году второй Великой войны. Не было ни единого случая, чтобы спасенный проявлял враждебность к экипажу – поскольку в авиации не служат дураки и самоубийцы, зачем бессмысленно отягощать свою судьбу? А янки и британцы специально указывают своим не сопротивляться, а то в следующий раз спасать не будут.
С русскими же экипажи 7-го спасательного отряда люфтваффе прежде не встречались. Так что – оружие у пленного отняли, люк закрыли, самолет взлетел – и никуда уже русскому не деться! И даже если у него где-то припрятан второй пистолет – стрелять внутри кабины, на болтанке, когда пуля запросто может повредить что-то важное, стал бы лишь самоубийца.
