Мы потеряли «Дюнкерк», «Марсельезу», «Прованс», многие корабли были повреждены. Пострадали и конкретно мы – из-за огромного объема ремонтных работ, мастерские флота не могли с прежней быстротой выполнять дажесамые малые наши заказы.
Формально не состоя на военно-морской службе, я был избавлен от необходимости слишком часто иметь дело с оккупационными властями. Вопреки широко известному фильму, я не имел никакого отношения к убийству адмирала Тиле – хотя, по воле судьбы, был знаком с мадам Мари Липской, бывал в ее «салоне» и даже присутствовал в ресторане «Шарлемань» в тот вечер 6 декабря[98].
Но я не подозревал, что эта особа, широко известная в высших кругах тулонского и марсельского общества, имела какое-то отношение к подполью – мои же работы в то время не представляли никакого интереса для УСО. Наша цель была более высокого порядка, чем одна из банальных европейских войн. Скажу лишь, что хотя Тиле был, бесспорно, мерзавцем и хамом – что стоила одна лишь его выходка поставить всех нас в зале «Шарлеманя» по стойке смирно и кричать по команде «хайль, Гитлер», или его неуместная для просвещенного двадцатого века жестокость расстреливать и рубить винтами тех, кто спасался с потопленных им кораблей – я не могу оправдать и его убийства.
Не ради этого негодяя – а потому, что отныне война шла по другим правилам, где было гораздо меньше благородства.
И воцарился ад. Даже сегодня в Марселе, как и во всей южной Франции, подоккупацией обычно имеют в виду период с декабря сорок третьего года.
Раньше тоже были репрессии и существовали концлагеря, самым крупным из которых был Роменвиль – но прежде все же соблюдалась законность, и наказанию подвергались действительно виновные. При Достлере же угодить за решетку и даже быть расстрелянным мог абсолютно любой, понадуманному поводу, мельчайшему подозрению, лживому доносу, родству или даже знакомству с арестованным ранее, весьма распространенным было и взятие заложников по любой причине. Это было ужасно – немцы вели себя с нами, культурной европейской нацией, так, как мы позволяли себе разве что при завоевании Индокитая или Мадагаскара! Оттого при первой возможности наша команда поспешила перебраться в итальянскую зону оккупации, куда входил Лазурный Берег.
Там было гораздо безопаснее – если бы не маниакальная подозрительность итальянцев ко всему, связанному с подводным плаванием! Сняв виллу в пригороде Ниццы, мы скучали в безделье, утешая себя лишь тем, что все когда-нибудь кончается.
