А вот слева, от железки и шоссе, вполне мог кто-то появиться!
Плохо, что не было у нас, в отличие от того боя с «королевскими тиграми», приданных «барбосов». И взвода «тюльпанов» тоже не было. Если бы мы самостоятельно действовали, тогда бы нам усиление дали, а так лишь все свое, четыре батареи по пять машин (уже девятнадцать, «четверка» сгорела, но экипаж весь живой, хотя раненых двое!), еще мой командирский Т-54, батальон мотострелков на восемнадцати «скаутах», минометчики, зенитный взвод (две ЗУ-37), саперы и тылы, «все мое с собой», ремонтная летучка Тимофеича и повар Митрофаныч с кухней (оба наших деда, кажется, еще в империалистическую воевали, у нашего кормильца даже Георгий есть, надеваемый, по уставу, наравне с нашей «Славой»).
Что в поле стоим, это нам не нравится категорически. Немецкие танки, конечно, издали увидим, и с фаустами к нам тут хрен подберешься – но если нас тут артиллерией накроют! Мотострелки пытаются проникнуть в Нойлевин, с нашей стороны, чтобы разведать, можно ли там закрепиться, а заодно и убедиться, что зенитки окончательно выведены из строя – через четверть часа откатываются, со стрельбой.
Бой в Нойлевине вроде бы приближался к нам, но не стихал. Затем на дороге из деревни появились два немецких грузовика – странно, фрицы должны были знать, что мы здесь! Белые флаги над кабинами – сдаются, что ли? Через несколько минут ко мне подводят пожилого немца-гауптмана. Азаров, командир разведроты, за переводчика – выясняется, что этот фриц, начальник медслужбы 542-й гренадерской дивизии. А в грузовиках раненые фрицы.
Как узнал, даже не нашелся сразу, что ответить. Этот фриц требовал пропустить его к своим, поскольку там исключительно тяжелораненые, которым помощь должна быть оказана немедленно, иначе они умрут. Только тяжелораненые, «которые, герр оберст, больше никак не смогут участвовать в войне против вас»! И что-то там про христианское милосердие, нужное даже на войне.