И неужели надеется, что я его отпущу – мне в трибунал после тоже неохота! Спрашиваю – знает ли он, как ваши поступали с нашими ранеными в сорок первом? Что и сейчас делают СС, если им в руки попасть? Отвечает:
– Если вы расстреляете этих солдат, моя совесть чиста, потому что я сделал все, что мог, не попытаться означало для них смерть гарантированную. Очень может быть, что до госпиталя и так доедут живыми не все. Но тогда лично я могу рассчитывать на плен и соответствующее обращение как некомбатант, никогда оружия не державший?
– Вы все – наши пленные.
Ну вот, эту проблему решил. Других забот хватает! Если немцы сейчас полезут.
Сначала появились «пантеры» – с юга, от железки, где-то через час. Шли по дороге колонной – поле просохло не до конца, а проходимость у бронекошек, при их массе сорок пять тонн, сильно уступала нашей (двигаться и поворачиваться могли, но плохо). Мы встретили их огнем с тысячи пятисот, сожгли восемь штук, остальные отошли. Затем начался обстрел, но снаряды, судя по разрывам калибр сто пять, рвались от нас в поле заметно правее – похоже, что немцы не имели точного целеуказания и опасались попасть по Нойлевину, по своим.
И тут на поле между нами и немцами падают немецкие же снаряды, оставляя густой дым. Это все-таки не сплошная завеса, но здорово нам мешает – правда, мешает и немцам.