Один снова наполнил крошечную из чистого золота чашку принца густым смолистым напитком, второй зажег кальян.
Торговлю таким важным товаром следует вести неторопливо.
Постепенно, с долгими многозначительными паузами, со сложным обменом мнениями, облеченными в цветистые, поэтические фразы, два человека приблизились к соглашению. Аль-Ауф поднял запрашиваемую цену до двух лакхов, чтобы иметь свободу маневра, и постепенно позволил убедить себя сбавить ее.
Много позже наступления темноты, при свете масляных ламп, в ароматном дыму трубок они договорились о плате за ребенка.
"— Я не беру в дорогу на корабль столько золота, — сказал аль-Малик. — Завтра утром я уплыву и возьму ребенка с собой и, как только достигну Ламу, пошлю к тебе быструю дау. Ты получишь свой лакх до восхода новой луны. Даю в этом священную клятву.
Аль-Ауф несколько мгновений колебался.
— Как прикажет великий принц.
— Теперь оставь меня: уже поздно, а я хочу помолиться.
Аль-Ауф сразу встал. Собственное помещение он уступил аль-Малику, потому что считал честью принимать у себя такого высокого гостя.
— Пусть райские гурии посетят твои сны, великий принц. Пусть твое пробуждение услаждает аромат фиалок, о могучий. Пусть твои молитвы летят прямо в ухо Аллаха, подобно стрелам с золотыми наконечниками, о любимец пророка.
Дориан не мог уснуть. Душевный подъем, который он испытал во время встречи с принцем, давно прошел и оставил его по-прежнему испуганным и одиноким.
К тому же, пока он на острове, всегда остается шанс, что отец и Том выследят его и найдут.
Если же этот страшный принц перевезет его в какое-нибудь другое место, смогут ли они отыскать его?
Он боялся задуть пламя масляной лампы, хотя оно привлекало москитов в его крошечную камеру, и предпочитал чесаться, но не сидеть в темноте.
Под стенами крепости на не утихающем ни на мгновение муссоне негромко шелестели пальмовые листья. Дориан обхватил себя руками и слушал траурный голос ветра, борясь с искушением расплакаться.