Она рассказывала обо всем, что происходило с Дорианом с их встречи в зенане и до его ареста Абубакером несколько дней назад. Иногда ее рассказ был связным и плавным, полным веселья и воодушевления, и тогда Том смеялся, в другое время он готов был заплакать. Она нарисовала ему, каким мужчиной стал Дориан, и внушила Тому гордость за брата.
Она рассказала об их с Дорианом любви и завоевала любовь и уважение Тома. Он был очарован ее живостью и солнечным характером.
— Значит, теперь ты моя младшая сестра, — ласково улыбнулся он.
— Мне это нравится, эфенди. — Она улыбнулась в ответ. — Я рада.
— Если я твой брат, зови меня Томом.
Когда Ясмини напомнила ему о бое в проходе и о том, как он ранил брата и едва не заколол ее, Тома охватили угрызения совести.
— Он не показал мне лицо! Откуда мне было знать?
— Он понимает, Том. Он тебя по-прежнему любит.
— Я мог убить вас обоих. Словно что-то извне сдержало мою руку.
— Пути Господни неисповедимы, и не нам в них сомневаться.
Она объяснила Тому сложный мир оманской политики, рассказала, какое место в нем занимали они сами и чем грозит Дориану то, что трон занял Заян аль-Дин.
— И вот теперь Абубакер везет его в Маскат, чтобы он предстал перед мстительным и полным ненависти Заяном, — сказала она, и слезы потекли по ее пыльному лицу.
Том наклонился и по-братски потрепал ее по руке.
— Мы об этом позаботимся, Ясмини. Пожалуйста, не плачь.
Они нашли широкий след арабской колонны и приблизились, так что над лесом стало видно поднятое армией облако пыли.
Батула вернулся к заходу солнца.
— Слава Аллаху, аль-Салил жив, — были его первые слова. Тому звук этого арабского имени показался странным. — Я видел его издалека, но не пытался приблизиться. Его везут в носилках-волокуше за лошадью.
— Насколько сильным он кажется? — спросил Том.
— Он кое-как может ходить, — ответил Батула. — Я видел, как Бен-Абрам помог ему встать с носилок и отвел в шатер.
— Слава Аллаху, — прошептала Ясмини.
— Ты можешь отвести нас к его палатке, Батула? — спросил Том.
Батула кивнул.
— Могу, но его хорошо сторожат.
— Он в цепях?
— Нет, эфенди. Должно быть, считают, что ему достаточно мешает рана.